Е.П. Ковалевский: опыт интерпретации северокавказской истории
Р.А. Тлепцок
Одной из позитивных особенностей современного этапа развития историографии стало усиление «исследовательского интереса» к проблемам «региональной истории». Характерно, что подобное явление отражает стремление «пересмотреть» сложившиеся представления в сторону их углубления за счет привлечения новых источников и современной интерпретации уже известных. Не ограничиваясь историческими данными, полученными в наследство от своих предшественников, историки упорно пытаются выйти за пределы достигнутого, выявить и заставить «заговорить» новые источники.
Отличительной чертой современной историографии стала ее способность сделать широко доступными подлинники документов, хранящихся в архивах и библиотеках. При этом в мировой науке продолжают дискутироваться вопросы -- какие знания, являющиеся исторически значимыми, должны быть сохранены и переданы последующим поколениям, каковы оптимальные способы и технологии трансляции исторического опыта? В этом смысле историки, выполняя своеобразную социальную миссию, являются ответственными за «отбор» и «толкование» свидетельств, достойных быть увековеченными в массовом сознании1.
В исторических реалиях XIX века основным каналом информации российской общественности о событиях на Северном Кавказе являлась периодическая печать. Начав Кавказскую войну, России пришлось столкнуться с неизвестным миром, с народами, имеющими другие традиции и обычаи. По мере развития событий, наряду с острейшими военно-политическими проблемами, актуальными становились знания о народах региона. Даже в специальные разведывательные отчеты и описания военностратегического назначения стали входить сведения по этнографии и истории горцев.
Предпринимались настойчивые попытки расширить представления российского общества о народах региона. Прекрасно знавший Кавказ генерал Г.И. Филипсон в своих воспоминаниях с глубоким сожалением отмечал, что в Петербурге «незнание Кавказа доходило до смешного»2. Это обстоятельство, быть может, и представлявшееся некоторым «усмирителям» «смешным», тем не менее, играло трагическую роль: обе стороны так и не смогли понять друг друга.
Все более осознавалось, что «всякая весть о Кавказе, какая бы она ни была, недостаточна и обрывочна, возбуждает живейшее любопытство» 3. Реакцией на своеобразие «горского мира» стало стремление русских ученых более глубоко осмыслить историю народов региона. «Главная» деятельность по собиранию этнографического материала сосредоточивалась по преимуществу в двух учреждениях: в Академии наук, посылавшей экспедиции, издававшей крупные этнографические труды, и в Географическом обществе и его Кавказском отделении, собравшем обширные этнографические материалы. Однако сугубо научные знания были рассчитаны на узкий круг интеллектуалов, в то время как общественное мнение формировалось в основном на материалах опубликованных в журналах и газетах.
Возобновление издания «Вестника Европы» в 60-е гг. XIX в. совпало с окончанием Кавказской войны и необходимостью инкорпорации региона в политическую и социально-экономическую структуру Российской империи. По мере включения Кавказа в сферу политического, правового и экономического влияния Российской империи вызревала необходимость в информации о коренном населении края, о природногеографическом положении его отдельных частей. Отражением этой тенденции стало появление в журнале публикаций, посвященных кавказской тематике4. Особое место в этом ряду занимают «Очерки этнографии Кавказа»5 Е.П. Ковалевского, опубликованные в журнале «Вестник Европы» в 1867 году. Научная деятельность Е.П. Ковалевского сочеталась с талантом государственного деятеля и организатора. Особую и весьма обширную область его научных интересов составлял Кавказ, изучению которого он отдал последние десятилетия жизни. К сожалению, жизнь и деятельность Е.П. Ковалевского, его научный вклад в изучение этнографии Кавказа не стал еще предметом специального исследования. В статье делается попытка хоть отчасти восполнить этот пробел.
Работа Е.П. Ковалевского задумывалась как часть обширного труда «О народах живших и ныне живущих в пределах России» и опиралась на значительную историографическую и источниковую базу. Необходимо отметить, что исследование носило во многом описательный, а не аналитический характер, при анализе тех или иных проблем мнение автора зачастую оставалось как бы «в стороне», он аргументировал то или иное положение мнениями, для Е.П. Ковалевского, авторитетными. Обращаясь к фрагментам истории черкесов, автор ставит под сомнение многие положения, содержащиеся в «Истории адыгейского народа» Ш.Б. Ногмова6, аргументируя в числе прочего и тем, что «...трудно допустить, чтобы в устных преданиях народа могло сохраниться происшествие с такой подробностью и ясностью, в течение такого долгого времени (с IV до XIX столетия)» 7. Исследование Ш.Б. Ногмова не случайно оказалось предметом пристального внимания со стороны Е.П. Ковалевского, так как будучи закончено около 1839 г., оно было опубликовано полностью только в 1861 г. Опубликованный на Кавказе, потом в Петербурге и Москве, этот труд был замечен прогрессивной русской общественностью.
Одной из базовых проблем для автора становится этнолингвистический анализ «новой» российской территории. Е.П. Ковалевский отмечает, что «прошло более 60 лет, как с владычеством русских на Кавказе началось их знакомство с его жителями, но этнографические о нем сведения недалеко подвинулись вперед»8. Исследователь «видел» препятствия в изучении региона не только «в неприязни части народов Кавказа к русским». но и в другой, не менее важной причине. «При знакомстве с жителями Кавказа, -- делает вывод Е.П. Ковалевский, -- нами не обращалось особенного внимания на существенный признак, отличающий народы между собой, именно на языки, которыми они говорят»9. Автор указывает, что попытки «расширить» историческое знание, предпринятые «академиками Гильденштет и Палласом и иностранными путешественниками -- Клапротом, Каленатано, Боденштедтом и др., не могли привести к прочным результатам, потому что эти ученые ограничивались записыванием немецкими буквами, со слуха, некоторых слов; тогда как только элементарные формы и грамматический строй представляют существенное основание каждого языка и различие его от других»10. По мнению Е.П. Ковалевского эту научную задачу реализовала особая программа 1853 г. Российской Академии наук под руководством Петра Карловича Услара11. П.К. Услар стал одним из основоположников научного изучения кавказских (иберийско-кавказских) языков и автором грамматических очерков с текстами и словарями абхазского, чеченского, аварского, лакского, даргинского, лезгинского, табасаранского (в рукописи) языков. В контексте этого свою научную задачу Е.П. Ковалевский видел в «изучении исторической географии Кавказа, на сколько-то необходимо будет нам для уяснения происхождения и исторической судьбы народов, населяющих регион»12.
Значительное место в этнодемографи- ческой панораме Кавказа исследователь отводит черкесам. Знаковой проблемой для автора стало определение численности населения. Действительно, если племенная характеристика черкесов не вызывала затруднений, то наличие совершенно различных свидетельств численности черкесов требовало критического анализа данных. Ограничиваясь перечислением различных точек зрения Р.А. Фадеева, Ф.Ф.Торнау, Теофила Лапинского (Тафик-Бей), Е.П. Ковалевский делает вывод, что «приведенные разнообразные цифры подтверждают, как трудно достигнуть истинного определения населения такого народа, как черкесы»13. «Все обитатели Закубанского края говорят одним языком, изменяющимся только в наречиях, сходствуют между собой образом жизни, нравами и обычаями, наружным видом, нравственными и духовными свойствами; почему, несомненно, -- делает вывод исследователь,- составляют один народ, который называет себя вообще, по имени языка, «адыге», и у нас известен под названием «черкесов».14
Анализируя различные исторические свидетельства Ш.Б. Ногмова Е.П. Ковалевский подвергает критике некоторые его выводы, касательно научной трактовки этнонимов, считая научно необоснованными выводы об этнонимах «Анты» и «Джики (Джиги)». Имеет смысл отметить, что тезис Ш.Б. Ногмова об антском происхождении адыгов был подвергнут критике уже в первой рецензии на «Историю адыгейского народа». А. Г. Кешева15. Трактовка этнонима «Джики (Джиги)» потребовала экспертного заключения Института этнологии и антропологии Российской Академии наук, согласно которому «этноним Черкес и топоним Черкесия как обозначения народа и его страны на Северо- Кавказе появляются в армянских, грузинских, арабских, персидских, тюркских и др. исторических источниках с ХШ в., вытеснив предшествующую этнонимическую номенклатуру -- керкеты, зихи, джики, кашаги, касы, касоги, джаркасы и др... несмотря на определенные различия социального, культурного, языкового характера, с историко-этнографической точки зрения, это единый черкесский (адыгский) народ»16.
Представляет интерес антропологическое описание черкесов, данное автором: «выше среднего роста, крепко сложены и отличаются правильными и мужественными чертами лица, сквозь которые редко проглядывает свирепость»17. Е.П. Ковалевский отмечая, что «между черкешенками встречаются настоящие красавицы», указывает, что «в низших же слоях черкесского общества, женщины, по свидетельству лиц, имевших возможность видеть их тысячами, при переселении в Турцию, не отличаются красотою, и в этом отношении уступают мужчинам»18. Оценивая социальный статус женщины в обществе он замечает, что «в народе, у которого личная храбрость и физическая сила составляют все достоинство, женщина не может пользоваться своими правами и должна находиться в угнетении»19. «Нет ничего обиднее для черкеса, -заключает Е.П.Ковалевский,- как уподобить черкеса женщине. Сказать черкесу, что он достоин, носить юбку, значит -- нанести ему такое оскорбление, какое может быть искуплено только кровью»20.
Давая различные характеристики миру повседневности черкесов, исторических реалий окончания Кавказской войны, исследователь отмечает их «замкнутость и отчуждение», что представляло «неимоверные затруднения к ознакомлению с их домашней, социальной политической жизнью»21. Вследствие этого различные суждения автора базируются исключительно на свидетельствах «лиц, которым, по особенным случаям, удалось ближе познакомиться с черкесами»22.
Подводя итог историко-этнографического анализа Е.П. Ковалевский, в соответствии с устоявшейся официальной историографической традицией приходит к выводу о том что, черкесы и абхазы «...представляют в истории народов необыкновенное явление. Тогда как в других местах Европы и Азии и северной Африки народы перемешивались между собою, перекрещивались и как бы переваривались в горнилах, когда из этих горнил вытекали народы с обновленными силами физическими и духовными, когда они созидали государства, достигшие в Европе высшей степени социального и политического развития, которым суждено ныне располагать судьбами народов не только в старом, но и в новом свете,-- в это время, черкесы и абхазы, за самыми малыми исключениями, оставались в одном и том же первобытном положении и не выходили из своей среды».
Причину этого явления Е.П. Ковалевский видел в ставшем «модным» с «эпохи Просвещения» географическом детерминизме, который заключался «в особом топографическом положении страны, занимаемой этими народами с древнейших времен... и в особенных типических их свойствах. Их ограждали, с одной стороны, непроходимая ущелья, покрытия девственным лесом северо-западного Кавказского хребта, а с другой -- море»23.
Важное место в работе Е.П. Ковалевский отводит и проблеме христианизации Северного Кавказа, указывая, «что прежде у них (черкесов -Т.Р.) было распространено христианство, это доказывают -- предания, памятники и история»24. Размышляя об исторической памяти народов Кавказа, автор замечает, что у черкесов «существует смутное воспоминание о христианстве; до сих пор сохраняются у них некоторые обряды и праздники христианской церкви, которые они смешивают с обрядами ислама и язычества»25. Подтверждение факта ранней христианизации народов Северо-Западного Кавказа Е.П. Ковалевский видел в том, что «по морскому берегу и даже несколько вглубь гор, встречаются развалины церквей и остатки надгробных памятников с латинскими и греческими надписями. Памятники с латинским крестом и гербом Генуэзской республики попадаются более в северной части побережья, а с греческими надписями и с изображением греческого креста находятся преимущественно в южной части Черкесии. Встречаемые здесь и особенно ближе к Абхазии, остатки христианских церквей носят на себе явственно тип византийского стиля».
Подтверждение ранней христианизации региона Е.П. Ковалевский находит «в византийской истории, из которой известно, что в XI веке по Р.Х. были посылаемы из Византии особые миссионеры для введения христианства в западном Кавказе»26. Однако автор ошибся на тысячу лет и первые семена христианства были занесены сюда еще в I веке. Согласно церковным преданиям, записанным византийскими авторами Оригеном и Евсевием Памфилом в III-IV вв. н.э.27, первые семена христианства были занесены сюда еще в I веке, благодаря апостольской деятельности святых Андрея Первозванного и Симона Кананита в причерноморских греческих колониях Кавказа. Отсюда христианство проникало и в среду заселявших Северный Кавказ адыгов (черкесов). По церковному преданию, св. апостол Андрей в 40-м году нашей эры проповедовал христианское вероучение среди горских народов: алан, абазгов и зикхов28.
В то время как исламизация Северного Кавказа начинается с середины XV века, когда турецкие султаны, «заняв престол византийских императоров, распространили магометанскую веру между кавказскими народами, в том числе и между черкесами, и с того времени начали считать их своими подданными»29. Однако, замечает Е.П. Ковалевский, «черкесы, которых турецкий султан считал своими подданными, на деле никогда ему не повиновались. Они признавали его, как наследника Магомета и падишаха всех мусульман, духовным своим главой, но не платили никаких податей, не поставляли солдат и не допускали вмешиваться в их внутренние дела, терпя турок, занимавших несколько укрепленных мест, по праву только единоверия. В случае посягательства на их свободу, они прибегали к оружию и выходили победителями»30.
Вызывает исследовательский интерес и оценка Е.П. Ковалевским характера и численности переселения горских народов Северного Кавказа в Османскую империю. Современники по-разному оценивали общее число черкесов переселившихся в Турцию, отмечая при этом, что точные цифры получить невозможно (приводились оценки в 320, 500 и 900 тысяч человек)31. В результате, «одна четверть черкесов решила переселиться на Кубань, а три четверти -- в Османскую империю, при этом шапсуги и убыхи уехали в Турцию почти все, а абад- зехи и бжедуги -- более чем наполовину»32. «К несчастью, -- отмечает автор, -- переезд черкесов в Турцию сопровождался болезнями и большой смертностью, за что наши недоброжелатели за границей не преминули обвинять русское правительство». Выражая сожаление, гибнущим при попытке переезда в Турцию черкесам, одновременно Е.П. Ковалевский указывает, что «правительство платило деньги за переезд черкесов и снабжало неимущих всем необходимым для пути»33.