Таким образом, создавая в рамках сибирской темы миф о Тайге, Г. Чул- ков использовал общую схему мифа, как её в своё время описал В.Я. Пропп, и одновременно существенным образом модернизировал её. Как известно, пропповская схема, постулирующая стадии комплекса инициации, включает четыре элемента: отлучка - испытание - лиминация - трансфигурация (преображение). Универсальность такой схемы обусловлена тем, что «связность функций в сюжете мыслится Проппом как их однолинейная последовательность (а, затем b, затем с и т.д.), так что сущность каждой из них заключается в том, чтобы вводить последующую» [11. С. 430].
Естественно, что при переходе от повествовательной схемы к драматургической структуре Чулкову пришлось существенно изменить её, обогатив новыми элементами. Так, отлучке Сулус предшествует прибытие сестры Любови (вторжение в магическое пространство Тайги). Благодаря такому вторжению возникает новая оппозиция двух героинь, влюблённых в Юрия, из-за чего усиливается напряжённость действия, обычно не свойственная фольклорным текстам. Подобно тому, как мотив отлучки осложняется мотивом вторжения другой женщины, мотив испытания соседствует с другим мотивом - безумия, в котором оказывается Сулус после магической встречи с шаманом. На страстный призыв любить её Юрий отвечает: «Вы безумны, Сулус, Вы - больны. У Вас лихорадка. Я отведу Вас домой?» [7. С. 149].
Особо следует сказать о характере лиминальности в «Тайге». Как справедливо заметил В.И. Тюпа, лиминальность играет значительную роль в формировании сибирского текста. «Мифологизация Сибири как лиминального пространства русской культуры окончательно сложилась благодаря отправке на каторгу декабристов, что стало парадигмальным явлением российской истории. Однако соответствующий хронотопический образ зауральских просторов колонизации, где телесное умирание может оказаться залогом духовного рождения заново, начал складываться задолго до этого исторического события» [4. С. 29].
Основные черты сибирского лиминального пространства, обозначенные Тюпой, широко представлены в чулковской драме. Холод, темнота, деревья, вывороченные с корнями, словно предваряют драматический финал «Тайги». В словах одного из охотников чётко обозначается и главная цель преодоления лиминальности: «Старики-якуты сказывают, что будет время, когда все научатся плясать под бубны, тогда загорятся сердца, и весь мир сгорит в весёлом огне» [7. C. 147].
Однако именно в ожидаемой точке преодоления происходит значимая трансформация мифологической схемы. Драматург вводит чуждый основной мифологеме Сибири мотив танатоэротики. После того как чары шамана оказываются безрезультатными, безответная любовь Сулус к Юрию соединяется с желанием смерти. Именно о ней Сулус молит своего мужа Доктора: «У тебя твёрдая рука и хороший глаз. Душа у тебя суровая. Ты один можешь спасти меня. Освободи меня от жизни!» [7. C. 151]. Таким образом, преображение переформатируется в финале пьесы в типичную для символизма ситуацию нераздельности любви и смерти. Убийство Су- лус оказывается спасительной жертвой, символом которой становится восходящее обагрённое кровью Солнце.
Как уже было замечено, пьеса Чулкова вызвала резкую отповедь двух противоположных лагерей. В журнале «Русское богатство» за 1907 г. (кн. 5) была опубликована рецензия В.Г. Короленко на драму «Тайга». Статья пронизана духом иронии, которая достигается довольно простым приёмом - переводом эзотерических смыслов на язык бытового общения. «Это значит, что к простому понятию прибавлено «настроение», столь интенсивное, что для нервных московских дам оно становится даже нестерпимым. По-видимому, и тайга даёт г. Чулкову «настроение» лишь тогда, когда она является не тем, что она есть в действительности, а только с прибавлением к ней «земли в священной пустынности» и разных небывалых жупелов» [12. С. 331].
Отсюда и категорический вывод рецензента: «...не очевидно ли вам, что г.Чулков никогда у г-жи Тайги не бывал и что его показания об её причастности к этому делу столь же облыжны, как показания о носорогах и лебедях. Ни в какого Доктора она не влюблялась. а значит - не было причины к подстрекательству на убийство почтенной докторши. И если есть здесь какое бы то ни было преступление, то - разве издевательство над здравым смыслом бедного читателя» [Там же. С. 333-334].
Если реакция трезвого реалиста Короленко на символизм Чулкова была вполне предсказуемой (с учётом негативных отзывов даже о таких шедеврах, как «Вишнёвый сад» Чехова), то резкие отзывы собратьев по символизму связывались не столько с отдельно взятой пьесой, сколько с изменившейся атмосферой самого символизма, потребовавшей деконструкции героического мифа о создателе пьесы. В тексте «Тайги» художественный вымысел причудливо соединился с философией мистического анархизма, и теперь уже трудно было сказать, где заканчивалось неприятие одного и начиналось неприятие художественной структуры драмы.
Как отмечает М.В. Михайлова, в 5-м номере журнала «Весы» за 1907 г. З.Н. Гиппиус под псевдонимом Товарищ Герман публикует ядовитый фельетон «Трихин», полностью совпадающий «с досконально продуманной, тщательно выверенной и безукоризненно исполненной политикой «Весов», где важное место отводилось дискредитации личности и творческой позиции Г. Чулкова» [13. С. 307]. Продолжая исследование фельетона З. Н. Гиппиус, М. В. Михайлова приходит к выводу: «Действительно, «миф» о Чулкове был едва ли не самым устойчивым житейским символистским мифом. Можно подумать, что символизму нужен был “мальчик для битья”. И он был создан» [Там же. С. 318].
Ядовитый тон в отношении философии Чулкова З.Н. Гиппиус, видимо, сохраняла до конца жизни. Даже в некрологе она не смогла удержаться от сарказма: «Если, по общим отзывам, способности Чулкова, литературные и умственные, были весьма средние, при отсутствии к тому же самостоятельности - сам он никогда этого не подозревал. С подкупающей искренностью говорит он - в «Книге странствий» - о себе, каким действительно себя видит, мечтая: сначала пылким революционером, потом известным писателем, критиком, драматургом, руководителем журналов, идейным новатором («мистический анархизм»), истинным другом «знаменитых» современников. Даже передавая неверные факты - он не лжёт; он верит, что так было... Повторяю: дар “самомечтания” - большой дар, потому что это дар счастья» [14. С. 462-463].
Более взвешенную позицию по отношению к мистическому анархизму занял Д.В. Философов, который в статье «Мистический анархизм» заметил, что «статьи двух мистических анархистов (Чулкова и Иванова. - Ю.Ш., И.С.) важны не сами по себе, а как интересный показатель той остроты, которой достиг внутренний разлад в душе современных людей. Это психологический документ глубочайшей важности» [15. С. 59-60].
Смягчённый, но всё же не лишённый негативных коннотатов отзыв о драме дал А.А. Блок, находившийся в то время в дружеских отношениях с Чулковым. «Георгию Чулкову не удалась драма «Тайга». По-видимому, это должна была быть лирическая драма, именно такая, в которой над действием господствует туман, и из тумана выделяются действующие лица - двойники, подобные друг другу. По крайней мере Доктор похож на Юрия, а сестра Любовь на якутку Сулус. И сверх того все действующие лица обмениваются только «значительными» фразами и всё время переспрашивают друг друга и удивляются. Но лирические пророчества холодны, отвлечённы и непонятны... «Тайга» уступает некоторым рассказам Чулкова, но риторики в ней меньше, чем в иных его стихах» [16. С. 93].
Вполне вероятно, что неудача «Тайги» заложена была уже в самом замысле - проиллюстрировать основные тезисы мистического анархизма, перенеся их в якутскую юрту. Вряд ли было возможно соединить экзотику якутской жизни с рафинированной эзотерикой, характерной для символизма. Вместе с тем события 1907 г. и наметившийся кризис символизма как ведущего литературного направления сыграли злую шуту с Чулковым. Подобно убитой якутке Сулус, он сам оказался сакральной жертвой, принесённой на алтарь словесности вместе с дорогим для него мистическим анархизмом.
драма чулков русский символизм
Литература
1. Сибирский текст в национальном сюжетном пространстве. Красноярск: СФУ, 2010.
2. ИвановВяч.И. Стихотворения. Поэмы. Трагедии. СПб., 1995. Кн. 1.
3. Анненский И.Ф. О современном лиризме // Анненский И.Ф. Книга отражений. М., 1979.
4. Тюпа В.И. Мифологема Сибири: к вопросу о «сибирском тексте русской литературы» // Сибирский филологический журнал. 2002. № 1.
5. Меднис Н.Е. Поэтика и семиотика русской литературы. М., 2011.
6. Исеналиева Д.Г. Проза Г.И. Чулкова: Проблематика и поэтика: автореф. дис.... канд. филол. наук. Астрахань, 2011.
7. Чулков Г.И. Сочинения. СПб., 1911. Т. 4.
8. Жукоцкая З.Р. Философия музыки в мистическом анархизме Г.И. Чулкова: социально-психологический аспект // Философия и общество. 2003. Вып. № 1 (30).
9. Чулков Г.И. О мистическом анархизме. Б. м., 1906.
10. Мерло-Понти М. Косвенный язык и голоса безмолвия // Мерло-Понти М. Знаки. М., 2001.
11. Бремон К. Структурное изучение повествовательных текстов // Семиотика. М., 1983.
12. Короленко В.Г. Георгий Чулков - «Тайга» // Собр. соч.: в 10 т. М., 1955. Т. 8.
13. МихайловаМ.В. Зинаида Гиппиус и Г.И. Чулков // З. Гиппиус: Материалы и исследования. М., 2003.
14. Гиппиус З.Н. О счастливости (Г.И. Чулков) // Современные записки. 1939. № 68.
15. ФилософовД.В. Мистический анархизм // Золотое руно. 1906. № 10.
16. БлокА.А. О драме «Тайга» // Полн. собр. соч.: в 20 т. М., 2003. Т. 7.
References
1. Anisimov, K.V (ed.) (2010) Sibirskiy tekst v natsional'nom syuzhetnom prostranstve [Siberian text in the national narrative]. Krasnoyarsk: Siberian Federal University.
2. Ivanov, VI. (1995) Stikhotvoreniya. Poemy. Tragedii [Poems. Narrative Poems. Tragedies]. Vol. 1. Saint Petersburg: Akademicheskiy proekt.
3. Annenskiy, I.F. (1979) Kniga otrazheniy [Book of Reflections]. Moscow: Nauka. pp. 328-382.
4. Tyupa, V.I. (2002) Mifologema Sibiri: k voprosu o “sibirskom tekste russkoy literatury” [Mythologem of Siberia: on the question of the “Siberian text of Russian literature”]. Sibirskiy filologicheskiy zhurnal - Siberian Journal of Philology. 1. pp. 27-35.
5. Mednis, N.E. (2011) Poetika i semiotika russkoy literatury [Poetics and Semiotics of Russian Literature]. Moscow: Yazyki slavyanskoy kul'tury.
6. Isenalieva, D.G. (2011) Proza G.I. Chulkova. Problematika i poetika [Prose of G.I. Chulkov. Problematics and Poetics]. Abstract of Philology Cand. Diss. Astrakhan.
7. Chulkov, G.I. (1911) Sochineniya [Works]. Vol. 4. Saint Petersburg: Shipovnik.
8. Zhukotskaya, Z.R. (2003) Filosofiya muzyki v misticheskom anarkhizme G.I. Chulkova: sotsial'no-psikhologicheskiy aspekt [The philosophy of music in G.I. Chulkov's mystical anarchism: A social and psychological aspect]. Filosofiya i obshchestvo. 1 (30). pp. 98-114.
9. Chulkov, G.I. (1906) O misticheskom anarkhizme [On Mystical Anarchism]. Saint Petersburg: [s.n.].
10. Merleau-Ponty, M. (2001) Znaki [Signs]. Translated from French by I.S. Vdovin. Moscow: Iskusstvo. pp. 44-94.
11. Bremond, C. (1983) Strukturnoe izuchenie povestvovatel'nykh tekstov [Structural Study of Narrative Texts]. In: Stepanov, Yu.S. (ed.) Semiotika [Semiotics]. Moscow: Raduga.
12. Korolenko, V.G. (1955) Sobranie sochineniy [Collected Works]. Vol. 8. Moscow: Goslitizdat.
13. Mikhaylova, M.V (2002) Zinaida Gippius i G.I. Chulkov [Zinaida Gippius and G.I. Chulkov]. In: Koroleva, N.V (ed.) Zinaida Gippius. Novye materialy Issledovaniya [Zinaida Gippius. New Materials. Research]. Moscow: IWL RAS. pp. 307-319.
14. Gippius, Z.N. (1939) O schastlivosti (G.I. Chulkov) [About happiness (G.I. Chulkov)]. Sovremennye zapiski. 68.
15. Filosofov, D.V (1906) Misticheskiy anarkhizm [Mystical anarchism]. Zolotoe runo. 10.
16. Blok, A.A. (2003) Polnoe sobraniye sochineniy [Complete Works]. Vol. 7. Moscow: Nauka. pp. 83-100.