«Вопрос: Хотя мне кажется, что души у меня нет, но иногда она все-таки побаливает. Почему? (мальчик, 8 лет)
Ответ: Это и есть самый верный способ ощутить свою душу: когда она болит» [5, с. 96].
«Вопрос: Есть ли такая вещь, как судьба? (девочка, 15 лет)
Ответ: Есть, но ты об этом узнаешь не раньше, чем попробуешь ее изменить. Например, ты живешь в своей стране и всем доволен. А потом решаешь уехать, но никак не получается. То работа не пускает, то незнание языка, то родители или любимый человек, то страх перед заграницей. И тогда ты понимаешь, что эта страна для тебя не просто место проживания, а судьба. Судьба -- то, что пытаешься изменить, но не можешь. Это необходимость, которая познается стремлением к свободе» [5, с. 62].
Экзистенциальная тревога, обретая объект, может превратиться в страх. Страх, по меткому замечанию С. Кьеркегора, -- это «симпатическая антипатия и антипатическая симпатия» [1, с. 60]. Такой страх для детства (невинности) не воспринимается как вина, даже если взрослые стыдят тебя за проявление страха: «Этот мальчик просто трус, это очень плохо!» (В. Маяковский). Кроме того, этот страх не ложится на сердце своей утомительной тревожной тяжестью, ожиданием страдания, что тоже больше свойственно взрослым: «думай о плохом», «готовься к худшему», «жизнь не подарок», «слава Богу, обошлось, а могло быть и хуже» и т. д. Страх Буратино -- это жадное стремление «везде совать свой нос», «влипать» в разные истории, пускаться в приключения и авантюры, стремиться разгадать «страшную тайну». Буратино не бежит от своего страха, он совсем не хочет его лишиться, наоборот, чем страшнее, тем интереснее. Страх опутывает ребенка своей сладкой привлекательностью.
«Вопрос: Ты можешь со мной побояться? (мальчик, 5 лет)
Ответ: Да. Когда двое боятся вместе, им уже почти не страшно» [5, с. 121].
«Вопрос: Ты боишься ошибиться? (девочка, 7 лет)
Ответ: Боюсь. Но есть ошибки маленькие, когда ты чего-то не знаешь, и большие, когда ты знаешь, как правильно, но ведешь себя неправильно. Большие ошибки труднее исправить, потому что недостаточно узнать что-то от других -- нужно изменить себя самого» [5, с. 79 -- 80].
Поскольку истина в своей сущности есть свобода, то человек может поддаться обманчивой иллюзии «погони за единорогами», которая обернется горьким разочарованием «упущенной» истины. Даже если единорог пойман, он не живет в неволе, он не делается ручным, он погибает. Так и с экзистенциальной истиной: если она не осуществлена, не присутствует, остается только видимость присутствия, кажимость, «новое платье короля» в сказке Г.-Х. Андерсена, что всегда разоблачает наивный возглас ребенка: «А король-то голый!»
«Вопрос: День -- это много или мало времени? (мальчик, 5 лет)
Ответ: День -- это много времени для того, кто делает что-то нужное, и мало времени для того, кто не делает ничего. Но ощущается это наоборот: для занятого человека день пролетает быстро, а для бездельника тянется медленно: он сам себя наказывает скукой» [5, с. 31].
Открытость сущего -- это качество, которое дается целиком и сразу. Его нельзя свести к количественной сумме уже известных сущих. Там где много неизвестного и неясного, где леса и болота и не видно «просвета», там как раз гораздо больше шансов найти что-то уникальное, значимое, набрести на «земляничную поляну» бытия, усыпанную неожиданными и щедрыми дарами. Там же, где очевидность сущего предстает в виде знакомого и стандартного ландшафта «парка культуры и отдыха», где все привычно и общедоступно, там она мельчает до банальности. Как правило, все банальные «истины» «голые короли»-взрослые вещают ребенку с очень серьезным выражением лица.
Миром взрослого правит «дух серьезности». Заставить нас отказаться от духа серьезности -- в этом, по словам Ж.-П. Сартра, состоит главная цель «экзистенциального психоанализа» [2, с. 172]. Дух серьезности берет культурные ценности с подручных «полок» гипермаркета цивилизации и с натренированной ловкостью компонует из них «потребительские корзины» для удовлетворения тех или иных культурных потребностей. Все предельно объективировано и механизировано, все поставлено на поток. Человеческая субъективность, выраженная в желаниях (явных и неявных), в данных культурных гипермаркетах просто переносится на свойства «желаемого» объекта или сумму этих свойств. «Мальчик, ты что хочешь: машинку или ракету? Мальчик: Я хочу мечту... Мальчик, тебе кого хочется: ковбоя или робота? Мальчик: Я хочу друга.» Для духа серьезности, например, детям нужно ходить в школу, а взрослым на работу, потому что первым нужны знания, а вторым -- деньги. Однако истинные желания человека (как ребенка, так и взрослого) влекут его в другом направлении. Результатом духа серьезности, который правит миром, оказывается то, что он ставит впереди желания средство для его достижения и именно это средство выдает за желаемое. Таким образом, через воспитательные практики в область морали вкрадывается «самообман». Такая лживая мораль даже немного стыдится самой себя; носить ей имя морали, как и носить «новое платье» королю, помогают только «наглость и хамство» -- единственное спасение от экзистенциальной тревоги.
«Вопрос: О чем надо больше беспокоиться: сделать вещи правильно или сделать правильные вещи? (мальчик, 15 лет)
Ответ: Правильные вещи должны быть сделаны правильно -- или никак. Если делать неправильно правильные вещи или делать правильно неправильные вещи, то это хуже, чем не делать ничего» [5, с. 73].
Вопрос: Есть ли совершенные люди в мире? (девочка, 15 лет)
Ответ: Совершенных нет, но есть те, кто искренне стремится к совершенству и страдает от своего несовершенства. Совершенный был бы неживым, остановился бы в своем развитии. А тот, кто требует от людей совершенства, -- либо наивный идеалист, либо жестокий диктатор (порой это одно и то же) [5, с. 153].
Человек отыскивает бытие вслепую, не видя связи между этим поиском и тем свободным проектом, которым является он сам. Экзистенциальный психоанализ, по Ж.-П. Сартру, раскрывает человеку действительную цель его поиска, которым является бытие как синтетический сплав двух его модусов «в-себе» и «для-себя». Этот экзистенциальный психоанализ практиковали многие, используя его как средство своего освобождения и спасения, но лишь немногие поняли, что целью их поиска было открытие самого бытия.
«Вопрос: Давай договоримся, Господи: я верю в тебя, ты -- в меня (девочка, 8 лет)
Ответ: Уже договорились. Тысячи лет назад. Сначала появился Ветхий Завет, потом Новый. Но все равно -- для каждого существа нужен еще один, Личный Завет» [5, с. 57].
Сущность истины есть истина сущности (М. Хайдеггер). В этой загадочной фразе заключен главный смысл философской практики «экзистенциального психоанализа». Самая великая мудрость, которая может открыться человеку и в отношении этого не будет никого мудрее его, -- мудрость самопознания.
«Вопрос: Почему я родился в это время? (мальчик, 9 лет)
Ответ: Мы нужны именно в то время, когда рождаемся. Но чтобы понять, почему именно в это время, нужно сначала прожить это время до конца -- тогда станет ясно, почему» [5, с. 30].
С детских вопросов начинается «феноменология духа» каждого человека на пути к мудрости самопознания. Хочется пожелать, чтобы наша взрослость помогала нам находить достойный философский ответ на каждый детский вопрос.