Соглашаясь с исследовательницей, определим -- слова Иова свидетельствуют о том, что погруженность в физические страдания, переживание боли в ее предельной интенсивности изменяют саму реальность страдающего и делают ее отличной от реальности окружающих.
Индивидуальность и боль глубоко связаны между собой, поскольку никакая передача боли, хотя бы символическая, невозможна. Одна из причин -- способность боли свести на нет все иное содержание сознания, кроме самой себя. Заполняя собой тело, она «истощает и вытесняет все остальное, пока не станет единым широким и вездесущи факт существования» [18, с. 55]. Другая причина -- телесные страдания не могут быть разделены, ощутимы никем иным -- даже Богом, невзирая на то, что Он является ее источником и, конечно, знает о ней и может сострадать Иову. Боль закрывает тело страдальца, поскольку существует только для него, и телесность становится основанием его автономной жизни. Отсюда в феномене боли прослеживаются как явно отрицательная, так и позитивная функции. Выступая в качестве откровения, боль очерчивает горизонт существования и делает опыт жизни страдающего максимально интенсивным. Несмотря на сопутствующую онтологическую открытость человека для Бога, боль ограничивает сферу человеческой экзистенции, но тем самым и проявляет ее. Поскольку же причиной ее существования для Иова является Господь, поселяясь в теле человека, боль преобразует плоть в пространство между Богом и духом, сознанием человека.
В контексте страданий Иова боль как единственный факт его настоящей жизни способна обесценивать правильность самоиндентификации человека, которая в нормальных условиях является для него важнейшим фактором богочеловеческих и межчеловеческих отношений. «Невинен я; не хочу знать души моей, презираю жизнь мою» (Иов 9: 21). В переводе А. Десницкого эти строки звучат так: «Непорочен я! Но что мне до того, если жизнь опротивела?». Переводчик поясняет:
что мне до того -- Дословно: «не знаю моей души», т. е. «мне дела нет до меня самого» (выражение «не знать чего-либо» используется именно в таком значении, напр., в Быт 39: 6; Втор 33: 9). Cуществуют и другие интерпретации: (1) непорочен ли я, и сам не знаю; (2) я непорочен, но сам себя не знаю [11, с. 13].
Если боль в данном случае возможно описать как естественную причину безразличия Иова к вопросу собственной виновности, то далее мы увидим, какие мировоззренческие сдвиги в позиции Иова, также связанные с претерпеванием мук, отражаются в данных строфах.
Современные исследования восприятия боли, обогащенные свидетельствами людей, переживших страдания предельной степени, подтверждают, что боль низводит человека до жизни его тела, истощая силы для поддержания любых сторонних чувств. Описание данного действия боли мы находим и в древнейших текстах теодицеи. О том, что боль запирает человека в его собственном теле, делая из него узника, можно прочитать средневавилонской поэме о невинном страдальце: «Я заперт в темницу собственной плоти, руки-плети -- путы для тела, тело -- узы для ног бессильных!» [3, с. 219-220]. Об этом же говорит и Иов: «но плоть его на нем болит, и душа его в нем страдает» (Иов 14: 22). Боль оказывается единственным человеческим опытом, доступным сознанию страдальца. Поскольку достоверно отразить качество боли оказывается практически невозможным, в большинстве случаев, как об этом пишут исследователи, она описывается как сущность, наносящая вред телу: ранящая, колючая, обжигающая и пр. В текстах древнейших теодицей мы можем найти описание ее передвижений по телу: «Подобно войску меня настигли, ударили в голову, сжали череп. Во мраке лик мой, рыдают очи, затылок разбили, скрутили шею, ребра пронзили, грудь зажали...» [3, с. 219]. Первое описание болезни в книге Иова касается кожного покрова -- защищающего внутренности и отделяющее внутреннее от внешнего. Поражая кожу Иова, Сатана одним движением разрушает защитный покров и делает внутреннее внешним. Далее в книге Иова боль сливается с Божественными действиями и, не ведая ограничений, охватывает уже все пространство тела: «взял меня за шею и избил меня и поставил меня целью для Себя. Окружили меня стрельцы Его; Он рассекает внутренности мои и не щадит, пролил на землю желчь мою, пробивает во мне пролом за проломом, бежит на меня, как ратоборец» (Иов 16: 12-14). Столь методичная запись передвижений Бога и боли как Его инструмента подтверждает, что боль стремится в глубину тела, где находятся самые уязвимые, недоступные ни глазу, ни прикосновению области. Об этом же пишет и Йозефа Раз, так комментируя слова Иова «Моя кожа почернела на мне, и кости мои обгорели от жара»: «.прогресс в параллелизме -- от кожи к костям -- показывает проявление жжения кости под кожей, тем самым меняя местами внутреннее и внешнее» [17, с. 90]. Таким образом, целью и результатом сильнейшей боли является безграничная власть над жизненной сферой человека, заключающей в себе и тело, и сознание.
Стоит отметить, что слова Бога Сатане: «вот, он в руке твоей, только душу его сбереги» в книге Иова играют решающую роль. Как было отмечено выше, боль имеет потенциал замыкания человека на мучительных переживаниях, в итоге приводящих к потере самоконтроля и смерти. Своей волей Бог полагает границу власти боли над Иовом. В этой связи не согласимся с новоевропейским взглядом на историю Иова, выраженным Кьеркегором, представляющим разумность и достоинство человека столь высокой ценностью для Бога, что необходимость сохранить их ставит предел Его действиям:
Иов твердо отстаивал свою правоту перед Богом. И делал это с благородным прямодушием, достойным того, кто знает себе цену, знает, что, хотя человек и бренное создание, но в отношении свободы представляет нечто великое, которого не может отнять у него и сам Господь Бог, давший ему это сознание [13, с. 98].
На наш взгляд, и вышеприведенные слова Бога, и сами рассуждения Иова о той власти, которую имеет творец над своим творением, свидетельствуют о том, что Господь может забрать и душу, и самосознание, и все человеческое достоинство Иова, поскольку все это принадлежит Ему и творится Им. Это значит, что предел, поставленный Богом действиям Сатаны над человеком, говорит только о Божественной воле сохранить душу Иова.
Опыт углубляющейся и расширяющейся боли, который имел Иов на протяжении первых семи дней своих страданий, остается правомерно скрыт от читателя: «О чем нельзя говорить, о том должно умолкнуть» [8, с. 219]. Эти слова Витгенштейна достаточно часто цитируются в современных исследованиях о боли. Отметим, что вместе с закрытостью от чужих глаз телесных страданий Иова представление друзей о богочеловеческих отношениях остается прежним. Конец сокрытости и боли и сложных взаимоотношений Творца и твари наступает в момент нарушения Иовом молчания. Повествующие об этом строки третьей главы звучат подобно колоколу, раздавшемуся в ночной тиши: «После того открыл Иов уста свои и проклял день свой». Возвышение голоса Иова представляется катастрофой, отказом от благочестия, грехом, необратимым нарушением благого сосуществования Бога и человека. Поскольку боль не дает Иову возможности поддерживать прежнее мировоззрение, а дальнейшее бессловесное пребывание несет угрозу исчезновения зазора, который остается между ним и его телом, поскольку «в молчании грани личности становятся совпадающими с краями тела, с которым она умрет» [18, с. 33], путь Иова лежит в пространство взаимоотношений с Богом, которое до этого оставалось неизвестным. Опору в противостояния губительному и унизительному действию боли Иов находит в речи.
В первых словах Иова, прозвучавших после семи дней молчания, разворачивается диалектика противостояния боли и личности. Голос Иова очерчивает границы телесных страданий праведника, тем самым ставит предел самой боли и возвышает дух над телом: «голос становится последним источником саморасширения; пока человек говорит “Я” -- он выходит за пределы своего тела, занимает пространство намного больше, чем оно» [18, с. 33]. В то же время проклятия Иова, обращенные к дню, ночи и т. д., раскрывают масштабы губительного действия боли, которая «разрушает самость личности и мир, разрушение воспринимается пространственно как сжатие Вселенной вплоть до непосредственной близости от тела или как набухание тела, заполняющего собой всю Вселенную» [18, с. 35]. Речь Иова, таким образом, расширяет свободное от боли пространство. Сохранение этой возможности, несомненно, воспринимается Иовом как реализация Божественной воли, которая и становится главным предметом его размышления.
Восстановив базовые интенции в речи Иова, мы увидим, что они определяют расхождение между существованием личного и природного модусов бытия человека и Бога. В комментарии к первым строкам третьей главы, содержащим проклятия Иова, переводчик А. Десницкий указывает: «Иов как будто пытается совершить нечто противоположное сотворению света и установлению смены дня и ночи, которые описаны в начале книги Бытия» [11]. Перечисление процессов и объектов демонстрирует очевидно бессильное желание Иова провернуть вспять действия Творца. Исключая из проклятия Бога и обвиняя мир, Иов как бы идет по оставленным следам Бога для того, чтобы засвидетельствовать, что Господь -- абсолютный источник всякого бытия, а сам он -- лишь производное сложения природных компонентов, не властное ни над своим рождением, ни над смертью, ни над посмертной судьбой. Его истинная ценность равна нулю. Правдивость понимания ничтожности твари и нерасполагания ею собственной судьбой подтверждает сам Творец в конце книги. Бог определяет себя как Тот, кто дает жизнь каждому живому существу и природному явлению. В строках: «Есть ли у дождя отец? или кто рождает капли росы? Из чьего чрева выходит лед, и иней небесный, -- кто рождает его?», как справедливо, на наш взгляд, отмечает Йозефа Раз -- Бог снимает вопрос о родительском праве Иова, поскольку Бог -- единственный отец [17, с. 94].
Отсюда происходит важнейший для религиозного сознания вопрос: если человек сам по себе ничто перед Богом, то для чего вызывать его к жизни? «Зачем?!» -- исходящее из уст Иова, в котором сливаются все вопросы, обращенные к Божеству, имеет предельную экзистенциальную значимость. Оно сравнимо с философским: «Почему существует нечто, а не ничто?», но все же бесконечно глубже его. Отчаяние и боль, ужас предстояния перед Всемогущим, присутствующие в каждом обращении Иова к Богу, отсутствуют и в словах псалмопевца: «Когда взираю я на небеса Твои -- дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, то что [есть] человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?», в которых читаются лишь бесконечное восхищение и благодарность.
Ничтожное по своей природе имеет значимость, превосходящую эту природу. По необъяснимым причинам человек сотворен, и более того -- стоит в центре внимания Бога. Однако, как понимает Иов, это внимание несет в себе не только благость, но и муки: «О рожденный женщиной человек! Краток век его, но полон тревог, словно цветок, он распускается и вянет, промелькнет, как тень, и исчезнет. Он распадается, словно гниль, как одежда, изъеденная молью. Так вот за кем Ты следишь? Со мной Ты желаешь судиться?! Кто извлечет из нечистого чистое? Никто» (Иов 14: 1-4). В этих и других словах Иова мы находим представление праведника о том, что любовь и жестокость, гнев и милосердие, которые противопоставлены в человеческом сознании, в отношении поступков Бога являются нераздельными. Между человеком и Богом существует непреодолимый природный разрыв. Как имеющий власть, Бог распоряжается созданным им миром и жизнью. Как любящий -- поддерживает бытие. Только таковым и может быть сосуществование Творца и твари.
Положение Иова заставляет его воспринимать близость Бога как опасность: «Бог леденит мне душу, Всесильный меня страшит. Если бы я мог во мраке сгинуть, если бы тьма легла мне на очи!» (Иов 23: 16). Опыт боли Иова и понимание характера власти Творца определяют его отношение к жизни как предстояние пред лицом ничем не сдерживаемого в своих желаниях и поступках Творца. Отсюда происходит уверенность, что страшнее случившейся жизни ничего быть может, о чем свидетельствуют неоднократные прошения Иова о смерти: «И зачем Ты вывел меня из чрева? пусть бы я умер, когда еще ничей глаз не видел меня; пусть бы я, как небывший, из чрева перенесен был во гроб! Не малы ли дни мои? Оставь, отступи от меня, чтобы я немного ободрился, прежде нежели отойду, -- и уже не возвращусь, -- в страну тьмы и сени смертной». Сложно переоценить это дерзкое указание Иова на то, что близость Бога ужаснее и хуже пребывания в Шеоле. Вместе с тем обращение Иова к Богу с просьбой отказаться него, отпустить, дать ему умереть или хотя бы забыть о нем на время указывают на веру в возможность проявления Господом уступок своему творению из милосердия: «О, если б Ты скрыл меня в Шеоле, спрятал, пока не пройдет Твой гнев...» (14: 13)
Возможность оклеветать себя при жизни перед лицом Творца в глазах Иова выглядит еще более страшной. Вызывая Бога на суд, Иов понимает, что, во-первых, Бог может ответить все что угодно, не заботясь об истинности своего ответа и о том, как Он будет выглядеть в глазах людей; во-вторых, не может быть никаких гарантий прекращения страданий даже в случае успешной самозащиты Иова; в-третьих, явление Бога на суд грозит Иову окончательным осуждением даже в том случае, если он действительно невиновен. Близость Бога способна заставить праведника клеветать на самого себя: «Если я буду оправдываться, то мои же уста обвинят меня; [если] я невинен, то Он признает меня виновным» (Иов 9: 20). Самоосуждение может быть объяснено приближением трансцендентного Бога к тленному человеку:
трансцендентность Высшего Существа как бы прикасается к человеку в момент мучительного, невыносимого ужаса. Человеку при этом не дается никакого намека на то, чего еще достигнет эта трансцендентность. Это, разумеется, и не может быть иначе. Человек никогда бы не сумел пережить бремя встречи с реальностью Бесконечного или даже просто видение полного диапазона Абсолюта [6].
Зная об этом, Иов надеется остаться в живых во время встречи с Творцом, полагаясь на необъяснимую любовь, которую питает Бог к человеку. Только желание Бога может изменить участь Иова, и только сам Господь, сдержав Свою мощь, может позволить человеку не только жить, но и спорить с ним: «Да отстранит Он от меня жезл Свой, и страх Его да не ужасает меня, -- и тогда я буду говорить и не убоюсь Его, ибо я не таков сам в себе». Слова Иова о том, что Бог может заставить его оклеветать себя подтверждают уверенность в том, что человек по природе своей, по-своему тварному происхождению не имеет какого-либо островка независимости от Творца. И если все же Бог оставляет за ним возможность сохранения воли и свободы, то причина этого неясна. Она-то более всего терзает душу Иова и делает ясной уже не природные качества Бога -- такие как всемогущество и всезнание, а непостижимую личную заинтересованность Бога в поддержании жизни и сознательности человека.