Материал: Sovetskie_spetssluzhby_vostoch_vopros

масонства в самодержавной Российской империи и связям Букейханова с самарской группой масонов (т. 2, с. 85–107).

Ценные сведения приводятся в разделе второго тома, посвященном деятельности Букейханова по созданию партии «Алаш», истории взаимоотношений Автономии Алаш с советской властью, а также деятельности Алаш-Орды периода Гражданской войны в 1918–1920 годы, рождению идеи о Великом Туркестане, взаимоотношениях Алаш-Орды с правительством Колчака (т. 2, с. 327–492).

Здесь же содержатся сведения не только о политических преследованиях Букейханова со стороны жандармских подразделений царской России, но и его арестах, высылке, нахождении под надзором советских спецслужб, содержании под стражей, неправедном суде и расстреле. Автор монографии детально исследовал комплекс архивных документов, связанных с политическими репрессиями советской власти в отношении Букейханова, его сторонников и их последующей реабилитацией142.

В монографии подробно раскрывается механизм деятельности советского партийно-государственного аппарата по преследованию инакомыслящих в СССР (создание органами ОГПУ-НКВД мифической «тюрко-татарской националистической организации», «пантюркистского антисоветского центра», к которым якобы принадлежал Букейханов, арест «участников» этих организаций и их безвинное осуждение). Любые попытки защитить национальные интересы, самосознание в областях и республиках рассматривались как результат деятельности «антисоветских националистических элементов».

Учитывая авторитет Букейханова среди казахского населения, спецслужбы долго не решались принимать в отношении него жесткие меры. Лишь после того как в СССР наступили годы «Большого террора», дошла очередь и до лидера

142 Доброе имя Алихана Букейханова было восстановлено Постановлением Пленума Верховного суда СССР от 16 мая 1989 г., которое полностью реабилитировало Букейханова. См.: ЦА ФСБ Рос-

сии. Д. Р-34862. Л. 231–232.

110

Алаш-Орды: 26 июля 1937 года Букейханова арестовали в связи с тем, что он был «контрреволюционером, националистом, занимавшимся антисоветской деятельностью, поддерживавшим связи с руководителями антисоветского пантюркистского центра». В анкете арестованного в графе «служба в белых и других контрреволюционных армиях, участие в бандах и восстаниях против советской власти» Букеханов записал: «Как председатель Алаш-Орды боролся против советской власти до 1920 года»143.

27 сентября 1937 года на закрытом судебном заседании в Москве в течение 20 минут было рассмотрено уголовное дело Алихана Букейханова. Он признал себя виновным лишь частично, заявив в последнем слове подсудимого, что «советскую власть не любит, но признает». Суд приговорил Букейханова к расстрелу, который был приведен в исполнение в тот же день144. В архивном уголовном деле нет указания о месте его захоронения. Однако по сложившейся в тот период практике жертв политических репрессий хоронили на территории Донского кладбища, поэтому можно предполагать, что тело Букейханова покоится именно там.

При прочтении рецензируемой работы становится очевидна глубокая эмоциональная привязанность автора к изучаемой тематике. Зачастую от научного стиля он переходит к не характерному для подобного труда лирическому нарративу. Использование эмоциональной, оценочной лексики, безусловно, уводит автора от взвешенных академических оценок, отнюдь не способствуя объективации результатов исследования. Обращает на себя внимание и специфическая, восточная, литературная манера изложения материала, изобилующая повторами, постоянными отклонениями в логике изложения, своеобразным хождением по кругу, нетипичная для европейской научной школы.

Следствием вышеуказанного стали фактические неоднозначности и противоречивые утверждения.

143ЦА ФСБ России. Д. Р-34862. Л. 10 – 10 об.

144Там же. Л. 44–47.

111

Книга Аккулы являет собой яркий пример искусственно сконструированной реальности – создания образа «отца нации». Как ни удивительно, подобно тому, как это происходило в момент распада СССР, ученые из бывших союзных республик продолжают рождать лакированные, «без единого пятнышка», образы национальных героев. Можно, к примеру, вспомнить аналогичное, по сути, жизнеописание азербайджанского национального лидера Алимардана Топчибашева145.

Панегирик в адрес главного героя сменяется публицисти- чески-обличительными и зачастую бездоказательными сентенциями в адрес Советской власти (см., например, с. 68, 71 (т. 1), с. 542–543 (т. 2) – здесь Ленин и Сталин именуются двумя «маниакальными мстителями»)146.

Оставляют у читателя чувство недоумения и фигурирующие на страницах книги нелогичные аргументы. Например, на с. 71 (т. 1) в качестве аргумента в пользу одновременного окончания юридического факультета Санкт-Петербургского университета Букейхановым и Ульяновым приведен не официальный документ, а некое интервью человека (чье имя мало что говорит читателю), записанное казахским радио «после возвращения из ГУЛАГа в Караганды». Видимо, прозорливый читатель должен угадать, когда произошло это событие и как оно может служить объективным доказательством.

Нелогичность аргументации присутствует и в более серьезных сюжетах: всеми силами подчеркивая «имперскоколониальную» сущность российской власти досоветского и

145Гасанлы Дж. П. Али Мардан-бек Топчибашев: жизнь за идею / пер. с азерб. Х. Рзаева; под ред. Х. Пашаева. М.: Флинта: Наука, 2014. 608 с.

146В целом обращает на себя внимание увлеченность автора сугубо физиологическими деталями и характеристиками. Начинать главу (т. 1, с. 123) фразой о том, что национальный герой родился «с обрезанным пенисом и пупком», в духе традиционных преданий, весьма смело. Могущественный Чингис на фоне Букейхана выглядит не приспособленным к жизни мальчишкой.

112

советского периодов, ее стремление всеми силами задавить казахскую интеллектуальную элиту, Аккулы тем не менее на страницах 28–29 (т. 2) с гордостью перечисляет неединичные имена казахских интеллигентов, получивших возможность в годы «кровавого царского режима» свободно учиться «в вузах и средних учебных заведениях Семипалатинска, Омска, Томска, Москвы, Санкт-Петербурга».

Идеологический ориентир на Японию, активно продвигавшую в первой трети XX века идеи объединения тюркского мира под своим началом и началом Турции, а также подчинение интересам масонских орденов, руководимых досточтимыми мастерами, нередко располагавшимися за пределами Российской империи, – все это трактуется автором в комплиментарном ключе. Хочется задать вопрос: если бы в современном Казахстане действовали лидеры, имевшие «поводырей» среди зарубежных коллег, то как бы на это смотрели государственные структуры? Вряд ли бы они бездействовали или восхваляли их деятельность.

Задача автора, увы, зачастую сводится к тому, чтобы заклеймить и обличить советское наследие ровно с той же силой, как это делали советские идеологи и ангажированные ученые, только поменяв полярность. Фактически признавая стремление одной из организаций бывших алашордынцев «Алка» к подготовке вооруженного восстания, Аккулы заявляет, что активисты данной организации поставили такие цели из «опасения о тайных замыслах вождей советской власти по уничтожению автономной самостоятельности национальных республик, прежде всего Казахстана» (т. 2, с. 600–601). Оставим на совести автора заявление о замыслах ликвидации Казахстана как республики, поражает другое: как могли рядовые члены «Алки» знать о неких «тайных (!) замыслах» руководителей Советского государства.

Наибольшее напряжение вызывает посыл сочинения, дефакто имеющий провокационную направленность. На с. 6, 11 и 104 первого тома оспаривается справедливость современных границ Казахстана («Сегодня Казахстан владеет лишь частью тех территорий, которыми монопольно владели казахские ханства на момент вхождения в Российскую импе-

113

рию» – с. 6; «Узбекской ССР без разумных оснований достались пастбищные угодья…» – с. 104). Не менее провокационно, если не сказать жестче, антироссийски, звучит фраза о «навязанности советской политической конъюнктурой» «стереотипного взгляда на историю взаимоотношений казахского и русского народов и их государств, как “добровольно присоединившихся друг к другу”» (т. 1, с. 6).

Итак, общая негативная оценка российского и советского наследия, отсутствие современных методологических наработок российской, европейской и американской исторической науки147 и практически полное игнорирование актуальной мировой историографии позволяют констатировать, что болезнь роста казахской научной школой, увы, не преодолена. Идеологические тренды начала 1990-х годов упорно демонстрируют свою живучесть, мешая региональному научному знанию выходить на мировой уровень.

В качестве пожелания хотелось обратить внимание автора монографии на более тщательную подготовку научно-

147 Единственная англоязычная работа в сочинении Аккулы датируется 1985 годом. См. обширную англоязычную историографию по проблемам нациестроительства в СССР: Adeeb Khalid. Making Uzbekistan: Nation, Empire, and Revolution in the Early USSR. Cornell University Press, 2015; Adrienne L. Edgar. Tribal Nation: The Making of Soviet Turkmenistan. Princeton, 2004; Arne Haugen. Establishment of National Republics in Soviet Central Asia. Basingstoke, 2003; Baldauf I. Some thoughts on the making of the Uzbek nation // Cahiers du monde russe, en Asie Centrale soviétique. 32/1, 1991. P. 79–96; Didem M. A. The Role of Culture, History and language in Turkish national identity building: an overemphasis on Central Asian roots // Central Asian Survey. 1996. 15(2). P. 217–231; Jahangiri G. The Premises for the Construction of a Tajik National identity, 1920–1930. Tajikistan: the trials of Independence / M.-R. Djalili, F. Grare, Sh. Akiner (eds.). London; New York, 1998. P. 14–42; Hernard G. Geopolitique du Tadjikistan. Le nouveau Grand Jeu en Asie Central. Paris, 2000. P. 21–27; Segars A. Nation building in Turkey and Uzbekistan: the use of language and history in the creation of national identity // Central Asia. Aspects of transition / T. Everett-Heath (ed.). London; New York, 2003. P. 80–105 etc.

114