29 декабря 1954 г. я прочитал в Обществе библейской литературы доклад, озаглавленный «Человек и его божество. Шумерский вариант темы Иова». Речь шла об одной шумерской поэме, насчитывающей 139 строк. Текст был составлен из шести глиняных табличек и фрагментов, обнаруженных первой экспедицией Пенсильванского университета в Ниппуре — в 150 километрах к югу от столицы Ирака, Багдада. Четыре из этих шести фрагментов находятся сейчас в Музее Пенсильванского университета в Филадельфии, а два — в Музее Древнего Востока в Стамбуле.
До моего доклада были опубликованы лишь два фрагмента из Музея Пенсильванского университета; часть поэмы не была найдена, часть оставалась нерасшифрованной. В 1951–1952 гг., работая в Стамбуле, я опознал в Музее Древнего Востока еще два фрагмента поэмы и скопировал их. По возвращении в Филадельфию мне удалось с помощью Эдмунда Гордона, научного сотрудника Месопотамского отдела музея, обнаружить в коллекции отдела еще два дополнительных фрагмента. Но когда мы уже готовили мой перевод поэмы к печати, нас вдруг осенило, что два стамбульских фрагмента дополняют два из четырех филадельфийских отрывков. Более того, мы увидели, что все шесть фрагментов являются осколками одних и тех же табличек, разобщенными либо в глубокой древности, либо в ходе раскопок, а потому и попавшими в два таких далеких друг от друга музея — в Стамбуле и в Филадельфии. Наше предположение я смог проверить и подтвердить в 1954 г., когда я снова посетил Стамбул.
Установление связи между табличками, разъединенными океаном, позволило мне собрать воедино и перевести большую часть поэмы. И тогда стало ясно, что перед нами — первое произведение о страданиях и смирении человека: тема, прославленная в мировой литературе и истории религиозной мысли благодаря библейской книге Иова. Правда, шумерскую поэму нельзя даже сравнить с библейским текстом, настолько она уступает последнему по широте кругозора, глубине проникновения и красоте слога. Вся суть в том, что эта древняя поэма является первым письменным свидетельством о попытке разрешить вековую — и вечную — проблему человеческих страданий. Ибо таблички с текстом нашей шумерской поэмы старше книги Иова более чем на тысячу лет.
Основная мысль поэмы заключается в том, что среди страданий и горестей, какими бы несправедливыми они ни казались человеку, у него остается лишь один разумный выход: постоянно восхвалять своего бога, взывать к нему, плача и стеная, пока он сам не захочет благосклонно внять мольбам несчастного. Кстати, бог, о котором идет речь, — это личный бог страдальца, то есть особое божество, которое, согласно шумерским представлениям, служило посредником и заступником человека перед собранием богов.
Чтобы подкрепить свою точку зрения, наш поэт не прибегает ни к философским рассуждениям, ни к богословским доказательствам. Вместо этого он с типичной для шумеров практичностью приводит конкретный пример.
Некий человек — имя его не названо — был богат и мудр, праведен или, по крайней мере, внешне благочестив, и было у него множество родни и друзей. Но вот однажды познал он страдание, поразила его болезнь. Он не взбунтовался против воли богов, не начал богохульствовать. Смиренно обратился он к своему богу со слезами и стенаниями и излил свою душу в мольбах и молитве. В результате бог, весьма довольный и растроганный, внял его мольбам, избавил человека от напастей и превратил его страдания в радость.
По своему построению поэма как бы делится на четыре части. Сначала идет краткое вступление, где утверждается, что человек должен восхвалять и славить своего бога и стараться умилостивить его смиренными сетованиями. Далее поэт вводит своего безымянного героя, который, будучи поражен болезнью и всяческими напастями, обращается к своему богу. Затем следуют мольбы страдальца, составляющие основную часть поэмы.
Они начинаются с описания несправедливостей, учиненных над героем как друзьями, так и врагами. Потом он жалуется на свою горькую судьбу, обращаясь к своим родственникам и профессиональным певцам с риторической просьбой поддержать его жалобу. И, наконец, страдалец признает свои грехи и возносит богу моления, прося облегчить его муки и спасти его.
Конец у поэмы счастливый. Поэт сообщает нам, что молитвы страдальца не остались неуслышанными, что его бог внял его мольбам и избавил его от всех напастей. Все это, конечно, приводит к новому восхвалению бога.
Чтобы дать представление о поэме, я привожу здесь некоторые наиболее понятные отрывки. Однако читатель не должен забывать, что шумерский язык до сих пор еще не до конца разгадан и что перевод ряда текстов со временем будет пересмотрен и исправлен.
Итак, страждущий человек обращается с мольбой к своему богу:
«Я человек, человек знающий, однако те, кто меня уважают, не благоденствуют,
Мое справедливое слово обращают в ложь.
Человек неправедный опалил меня Южным Ветром, и я должен служить ему,
Те, кто меня не уважают, унижают меня перед тобой.
Ты насылаешь на меня все новые страдания,
Я вошел в дом с тяжелой душой,
Я, человек, вышел на улицу с удрученным сердцем,
Неустрашимый мой верный пастырь разгневался на меня, смотрит на меня враждебно.
Мой пастух напустил на меня злые силы, хотя я ему не враг,
Мой товарищ не говорит мне ни слова истины,
Мой друг называет ложью мои правдивые слова,
Человек неправедный замыслил зло против меня,
И ты, мой бог, не останавливаешь его!.. . .
Я, мудрец, почему я должен иметь дело с невежественными юнцами?
Я, знающий, почему причисляют меня к невеждам?
Пищи вокруг множество, а моя пища — голод,
В день, когда каждому выделяли его долю, на мою долю достались страдания.
Бог мой, (я хотел бы стать) перед тобой,
Я хотел бы сказать тебе, . . . ., слово мое — стон.
Я хотел бы рассказать тебе об этом, пожаловаться на горькую свою участь,
(Хотел бы оплакать) смятение. . .
О, не позволяй моей матери, меня родившей, мешать мне сетовать перед тобой!
Не позволяй моей сестре весело петь и возносить хвалы, —
Пусть она в слезах перечисляет тебе мои несчастья!
Пусть моя жена горестно повествует о моих страданиях,
Пусть искусный певец оплачет мою злосчастную судьбу!
Бог мой, над землею сияет яркий день, а для меня день черен.
День сияет, прекрасный день. . подобен. . .
Слезы, печаль, тоска и отчаяние поселились во мне,
Страдание завладело мной, как человеком, чей удел — одни слезы
Злая участь держит меня в своих руках, отнимает у меня дыхание жизни.
Коварный недуг завладел моим телом . . . . . . . .
Бог мой, мой отец, зачавший меня, дай мне поднять голову!
Подобно безвинной корове, жалобно. . стенание.
Доколе будешь ты меня презирать, оставлять без своей защиты?
Подобно быку,. . . .,
Доколе будешь оставлять меня без провожатого?
Они изрекают, бесстрашные мудрецы, слово истинное и прямое.
„Ни одно дитя не рождается от женщины беспорочным
. . . беспорочного подростка не бывало на свете“».
Так жалуется и молит своего бога человек. Поэма завершается счастливым концом:
Человек, — его бог склонил ухо к его плачу и горьким слезам,
Юноша, — его мольбы и жалобы смягчили сердце его бога.
Бог внял его правдивым словам, искренним словам, которые он произнес.
Слова, высказанные человеком, как молитва,
Были приятны…, плоть его бога, и его бог перестал быть орудием злой судьбы
. . который угнетает сердце,. .. . он обнимает,
Властного демона болезни, широко распростершего свои крылья, он прогнал прочь,
(Недуг), поразивший его, как…, он рассеял,
Злую участь, определенную его решением, он отвел,
Страдания человека он превратил в радость,
Назначил ему добрых духов хранителями и опекунами,
Дал. . ангелов, прекрасных обликом.
А теперь перейдем от возвышенного к обыденному, от проповедей к повседневной жизни, от поэтических молитв к прозаическим пословицам и поговоркам. Дух народа ярче всего проявляется в пословицах, ибо они открывают нам его истинные устремления и чаяния и те внутренние побуждения, которые лежат в основе повседневной человеческой деятельности и которые поэты стараются в своих литературных трудах принарядить и приукрасить. В настоящее время расшифровываются и переводятся сотни шумерских пословиц и поговорок, причем основная заслуга в этом принадлежит Эдмунду Гордону. С некоторыми из этих пословиц мы и познакомимся в следующей главе.
Долгое время считалось, что библейская Книга Притчей — это древнейшая запись пословиц и поговорок в истории человечества. Когда примерно полтораста лет назад была открыта цивилизация Древнего Египта, оказалось, что существуют сборники египетских пословиц и поговорок и что они намного старше древнееврейских. Однако и эти сборники не являются самыми первыми из письменно зафиксированных человеком афоризмов и изречений. Шумерские сборники пословиц и поговорок на несколько столетий старше почти всех — если не всех — известных нам египетских сборников.
Лет двадцать назад мы еще не знали фактически ни одной шумерской пословицы, которая дошла бы до нас только на шумерском языке. Было опубликовано всего несколько изречений, и почти все они были заимствованы с табличек, относящихся к I тысячелетию до н. э., на которых шумерский текст сопровождается переводом на аккадский язык. Лишь в 1934 г. Эдуард Чиера опубликовал ряд фрагментов и табличек с пословицами из ниппурской коллекции Музея Пенсильванского университета в Филадельфии. Все они относились к XVIII в. до н. э. и ясно говорили о том, что писцы Шумера составляли множество подобных сборников пословиц и поговорок.
Начиная с 1937 г. я посвящал этому литературному жанру немало времени. Мне удалось обнаружить и скопировать значительное количество пословиц в стамбульском Музее Древнего Востока и в Музее Пенсильванского университета. Но только в 1951–1952 гг. я смог транскрибировать почти весь хранящийся в Стамбуле материал, состоящий более чем из восьмидесяти табличек и фрагментов.
По возвращении в Филадельфию, где в Университетском музее хранились еще сотни фрагментов с пословицами, я понял, что мне не одолеть этого огромного материала: другие неисследованные области шумерской литературы не позволяли мне заниматься только этой коллекцией. Поэтому я передал мои стамбульские копии и прочие записи научному сотруднику Университетского музея Эдмунду Гордону. Через несколько месяцев напряженной работы Гордон выяснил, что из имевшегося в его распоряжении материала можно восстановить и составить более дюжины отдельных сборников, в каждый из которых войдет от нескольких десятков до нескольких сотен шумерских пословиц и поговорок. За последние годы им издан сборник, где собраны сотни практически полностью уцелевших и в большинстве своем ранее неизвестных пословиц и поговорок21. Некоторые из них будут приведены ниже, однако я хочу напомнить читателю, что пословицы трудно поддаются переводу из-за их предельной лаконичности; возможно, в будущем окажется, что те или иные изречения в нашем переводе неправильно воспроизводили смысл подлинника.
Одной из отличительных особенностей пословиц вообще является их общечеловеческий характер. Если вы когда-нибудь вдруг усомнитесь в единстве человеческого рода, в общности всех народов и рас, обратитесь к пословицам и поговоркам, к народным афоризмам и изречениям! Пословицы и поговорки лучше всех других литературных жанров взламывают панцирь культурных и бытовых наслоений каждого общества, обнажая то основное и общее, что свойственно всем людям, независимо от того, где и когда, они жили или живут.
Шумерские пословицы и поговорки были записаны более трех с половиной тысячелетий тому назад, а многие из них наверняка возникли раньше и передавались устно из поколения в поколение. Они созданы народом, который отличался от нас буквально всем: у него был иной язык, иная географическая среда, иные обычаи, иная религия, иные политические и экономические принципы. И тем не менее пословицы древнего Шумера в основе своей удивительно близки к нашим. Без труда различаем мы в них отражение наших собственных чаяний, надежд, слабостей и затруднений, узнаем свои собственные взгляды.
Вот, например, «нытик», который все свои неудачи приписывает коварству судьбы и не перестает жаловаться: «Я родился в злосчастный день!»
Вот люди, вечно ищущие оправдания своим поступкам, хотя все свидетельствует против них. О таких шумеры говорили:
Не переспав, не забеременеешь,
Не поев, не разжиреешь!
О беспомощных неудачниках шумеры говорили так:
Брось тебя в воду — вода протухнет,
Пусти тебя в сад — все плоды сгниют.
Как и наших современников, шумеров терзали сомнения — как лучше распорядиться своим состоянием. Это нашло отражение в следующем изречении:
Все равно умрем — давай все растратим!
А жить-то еще долго — давай копить!
Эта мысль сформулирована и по-иному:
Может, ранний ячмень уродится — откуда нам знать?
Может, поздний ячмень уродится — откуда нам знать?
В Шумере тоже были, конечно, бедняки, не знавшие как свести концы с концами; про них и сочинены следующие выразительные, построенные на противопоставлении строки:
Бедняку лучше умереть, чем жить;
Если у него есть хлеб, то нет соли,
Если есть соль, то нет хлеба,
Если есть мясо, то нет ягненка,
Если есть ягненок, то нет мяса.
Беднякам часто приходилось тратить свои скудные сбережения. Автор шумерской пословицы сказал об этом так: «Бедняк съедает свое серебро». А когда сбережения кончались, бедняку приходилось обращаться к древним предкам современных держателей ломбардов. Отсюда поговорка: «Бедняк занимает — себе забот наживает». Она весьма напоминает современную английскую пословицу «money borrowed is soon sorrowed» («деньги занятые — деньги проклятые»).
В целом бедняки Шумера очевидно были покорны и смиренны. Нет ни одного указания на то, что они сознательно восставали против правящего класса богачей. И тем не менее сохранилась поговорка, которая, если только она правильно переведена, свидетельствует о пробуждении начатков классового сознания: «Не все семьи бедняков одинаково покорны!»
Другая шумерская поговорка напоминает стих из Екклезиаста (5, 11): «Сладок сон работающего», и в еще большей мере — изречение из Талмуда о том, что умножающий свое достояние умножает свои заботы. Звучит она так:
Тот, у кого много серебра, может быть и счастлив,
Тот, у кого много ячменя, может быть и счастлив,
Но тот, у кого нет совсем ничего, спит спокойно.
Иногда бедняки полагали, что во всех их неудачах виноваты не они сами, а люди, с которыми они связались:
Я кровный скакун,
Да поставлен в одну упряжку с мулом,
Вот и приходится таскать повозку,
Возить тростник и солому.
О бедном ремесленнике, который по иронии судьбы не может пользоваться теми предметами, которые он сам изготовляет, шумеры говорили: «У слуги (следящего за гардеробом хозяина) одежда всегда грязная».
Кстати, шумеры придавали одежде большое значение, что отразилось в пословице: «Хорошо одетому всюду рады».
Среди слуг, очевидно, были такие, кому удавалось получить хорошее образование. Во всяком случае, это вытекает из поговорки: «Это слуга, который изучал шумерский язык».
С другой стороны, далеко не все шумерские писцы, — как и современные стенографистки, — могли хорошо писать под диктовку. Видимо, отсюда и возникла поговорка:
Только тот настоящий писец,
Чья рука не отстает от уст.
Были в Шумере и такие писцы, которые не умели писать без ошибок. Именно к ним относится риторическое восклицание:
Что это за писец,
Если не знает шумерского языка!
Так называемый слабый пол представлен в шумерских пословицах и поговорках довольно широко, но далеко не всегда в лучшем освещении. Если в Шумере и не было ловких авантюристок, разорявших состоятельных мужчин, то в практичных девицах, дорого ценивших свою благосклонность, недостатка, видимо, не ощущалось. Одна такая разборчивая невеста, устав дожидаться богатого жениха, вопрошала:
Кому мне подарить свою любовь?
У кого всего в изобилии, кто достаточно богат?
Женитьба у шумеров считалась делом весьма обременительным. Они определяли свое отношение к браку следующим образом:
Кто не содержал жены или ребенка,
Тот не носил кольца в ноздрях.22