Вот смотри! Мотыга, Мотыга, носящая узел16,
Мотыга (из) шелковицы, зубья которой из кизила,
Мотыга (из) тамариска, зубья которой из «морского» дерева,
Мотыга (с) двумя зубьями, (с) четырьмя зубьями,
Мотыга, сын бедного человека, опора человека в лохмотьях,
Мотыга бросает вызов Плугу.
(И) в споре Мотыги с Плугом
Мотыга говорит Плугу.
Здесь начинается первый аргумент Мотыги, в котором она перечисляет свой обязанности и преимущества, косвенным образом — утверждая, что Плуг неспособен выполнить ни одной из ее обязанностей:
«Я приумножаю, (но) что приумножаешь ты?
Я расширяю, (но) что расширяешь ты?
Когда воды хлынут (через размытую плотину), ты не запружаешь ее,
Ты не наполняешь корзин илом,
Ты не наполняешь переметных сум глиной, ты не делаешь кирпич,
Ты не кладешь фундамент, ты не строишь домов,
Ты не укрепляешь (шатающихся) старых стен,
Ты не прилаживаешь водосточных желобов на крышах достойных людей,
Плуг, ты не содержишь улицы в порядке,
Плуг, я приумножаю, (но) что приумножаешь ты?
Я расширяю, (но) что расширяешь ты?»
Далее следует ответ Плуга, в котором он прежде всего ссылается на любовь и уважение, которыми он пользуется «наверху и внизу», среди людей и зверей.
Плуг говорит Мотыге:
«Я Плуг, сделанный могучей рукой, собранный могучей рукой,
Я надзиратель Энлиля над полями,
Я верный землепашец человечества.
Когда мой праздник празднуют в поле в (месяце) Шунумун,
Царь (сам) режет быков для меня, убивает несчетное множество овец для меня,
Разливает пиво в сосуды
(Здесь пропущены три строки).
Царь держит меня за рукоятку,
Запрягает моих быков в ярмо,
Вся знать идет рядом со мной,
Все страны обожают меня,
Все люди с радостью взирают на меня,
Мое присутствие среди борозд — украшение полей,
Перед колосьями, которые я выращиваю в полях,
Все звери Сумугана радостно, низко склоняются.
(Пропущено семь строк).
На горе зеленой и внушающей благоговение
Я наполняю для Энлиля силосные ямы и житницы,
Сгребаю для него в кучи эммер17 и пшеницу.
(Пропущено девять строк).
Но ты, Мотыга, кто работает и копошится (?) в грязи,
Мотыга, чья голова увязла (?) в поле,
Мотыга и форма для выработки кирпича, которые проводят (все свои дни) не очищенными от грязи,
Колодцекопатель, ямокопатель,
Та, негожа для царской руки,
Чья рукоятка пригодна только для руки раба,
Ты осмеливаешься бросать горькие оскорбления мне,
Осмеливаешься сравнивать меня с собой!
Убирайся отсюда в поле, я (достаточно) насмотрелся на тебя».
Далее следует ответ Мотыги, который занимает больше половины текста (строки 66-187). Мотыга подробно перечисляет свои обязанности, которые она выполняет на благо человечеству в таких жизненно важных отраслях хозяйства, как ирригация, строительство оград, подготовка к пахоте, градостроение, строительство хлевов и овчарен, садоводство. Мы приводим лишь наиболее понятные строки из этого отрывка.
Мотыга говорит Плугу:
«Плуг!.. (здесь одна неразборчивая строка),
В месте (жительства) Энлиля я превосхожу тебя,
В доме Энлиля я иду впереди тебя,
Я рою рвы, рою каналы,
Заполняю водой луга,
Когда вода заливает поля сахарного тростника,
Мои маленькие (наполненные глиной) корзины чинят (?) размытые места (?),
Когда я пробиваю бреши в реке, бреши в каналах,
Заставляю воду течь в сторону поднявшейся Большой Реки (Евфрата),
Осушаю болота,
Я, Мотыга, возвожу ограды,
(Для того, чтобы) ни южный ветер, ни северный, не могли их повредить.
(Непотревоженный), птицелов собирает яйца,
Рыбак ловит рыбу,
Люди ставят силки для птиц,
Таким образом мое богатство наполняет страну.
После того как я удалю воду с лугов,
После того как я осушу землю,
Я иду впереди тебя, Плуг, на поле,
Разрыхляю для тебя открытые поля,
Выравниваю (?) для тебя борозды рвов,
Убираю перед тобой комья и корни с поля.
Приготовляю (?) поле для (твоей) работы,
Ты, у кого шесть быков, у кого четверо работников, ты сам лишь одиннадцатый….
(Пропущено пятнадцать строк).
Мое рабочее (?) время двенадцать месяцев,
А ты работаешь (только) четыре месяца
И исчезаешь на восемь месяцев,
Следовательно, ты отсутствуешь в два раза дольше, чем работаешь….
(Пропущено десять строк).
Я всегда с царскими слугами,
Я строю дома царям,
Увеличиваю стойла, расширяю загоны для овец,
Наполняю переметные сумы глиной, делаю кирпичи,
Закладываю фундаменты, строю дома,
Укрепляю (шатающиеся) старые стены,
Делаю желоба на крышах достойных людей,
Я, Мотыга, содержу в порядке улицы,
Огораживаю города, строю их стены,
Я строю великолепные храмы великим богам,
Соразмеряю тщательно красную глину (и) зеленую глину с (обычной) глиной,
Я строю (множество) городов с дворцами.
(Пропущено двенадцать строк).
Я разбиваю царские сады;
После того как я обнесу забором сады, огорожу их и разрыхлю землю,
Люди опять берут меня, Мотыгу.
После того как я вырою им колодцы, сделаю столбы,
(И) построю водяные колеса, я чиню борозды-рвы,
Наполняю борозды-рвы водой
(Для того чтобы) яблони цвели, дали (свои) плоды.
Их плоды относят в храм богов, как подобает,
(А потом) я передаю их садовнику и (его) семье.
У реки, Плуг, я выравниваю берега, чиню тропинки,
Строю башни на ее берегу…
Человек, который проводит (свои) дни на полях,
Работник, который проводит ночи на полях,
Поднимается на эти башни,
Чтобы отдохнуть там, как в (хорошо) построенном городе».
Далее текст, в котором осталось еще сорок строк, непонятен. Однако в конце текста мы видим, что Энлиль благословляет Мотыгу. Самые последние строки читаются так:
В споре между Мотыгой и Плугом
Побеждает Мотыга.
Перейдем теперь из области чисто материальной в духовную сферу — от техники к философии.
Есть все основания считать, что у шумеров III тысячелетия до н. э. сложился ряд метафизических и теологических понятий, которые, хотя они не были четко сформулированы, со временем в большей или меньшей степени распространились на всем Ближнем Востоке и оставили заметный след даже в религии древних евреев и, впоследствии, христиан.
Наиболее существенные из этих представлений освещены в главе 14, где также рассматривается ряд весьма расплывчато сформулированных и неясно выраженных практических и логических выводов, которые вытекают из этих представлений. В этой же главе поднимается вопрос о том, в какой мере философские рассуждения и умозаключения шумеров были оторваны от действительности и связаны с эпосом и мифами, хотя в этих последних фантазия и воображение превалируют над логикой и разумом.
Шумеры не сумели создать философии в общепринятом смысле этого слова. Им никогда не приходило в голову, что истинная природа вещей или их представления о вещах могут быть поставлены под сомнение, а потому у них отсутствовала такая отрасль философии, как гносеология (теория познания).
Тем не менее шумеры размышляли и строили предположения о природе вселенной, и прежде всего о ее происхождении и устройстве, и о законах мироздания. Есть все основания предполагать, что уже в III тысячелетии до н. э. в Шумере были мыслители и педагоги, которые пытались ответить на подобные вопросы и для этого разработали свою космологию и теологию. Созданная ими система взглядов оказалась настолько убедительной, что ее безоговорочно приняло большинство стран Ближнего Востока.
Однако тщетно было бы искать в литературе шумеров систематического философского изложения их космологии и теологии. Мыслители Шумера еще не овладели тем незаменимым оружием познания, которое мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся: они не знали научного метода определения и обобщения, без которого наука никогда бы не достигла современного уровня. Возьмем хотя бы такую очевидную истину, как взаимозависимость причины и следствия. Мыслители Шумера, несмотря на то что повседневная жизнь давала им тысячи примеров такой взаимозависимости, так и не сумели вывести из них общего и всеобъемлющего закона: «Каждое следствие имеет свою причину». Не удивительно, что почти все сведения о шумерской философии, теологии и космологии приходится сегодня собирать по крохам из отдельных литературных произведений, в частности из мифов, эпических сказаний и гимнов.
Какими же «научными» данными располагали шумеры? Из чего они исходили в своих представлениях о мире, которые ложились в основу их философских построений и теологических доктрин?
Для шумерского философа или педагога главными элементами мироздания были земля и небо. Поэтому они называли вселенную «ан-ки», что означает «небо-земля». Земля, по представлениям шумеров, это плоский диск, а небо — пустое пространство, опирающееся наверху и внизу на твердую поверхность. Из какого материала была, по их мнению, эта поверхность, до сих пор неясно. Поскольку шумеры называли олово «небесным металлом», можно думать, что она считалась оловянной. Между землей и небом располагался третий элемент — «лиль»; это слово означает (приблизительно) «ветер» (воздух, дуновение, дух). Его главной отличительной чертой, очевидно, считалось движение и способность занимать пространство, что приблизительно соответствует нашему понятию «атмосфера». Солнце, луна, планеты и звезды созданы из того же вещества, что и атмосфера, но, кроме того, обладают способностью светиться. «Небо-земля» сверху, снизу и с обеих сторон окружены бесконечным океаном, в котором они каким-то образом сохраняют неподвижность.
Исходя из этих основных представлений, которые им казались очевидными и непреложными, шумерские мыслители и строили свою космогонию. Вначале, по их мнению, был первозданный океан. Судя по некоторым данным, можно предположить, что шумеры считали этот океан своего рода «первопричиной», «первым двигателем», не задаваясь мыслью о том, что же предшествовало океану во времени и пространстве. В этом первозданном океане каким-то образом зародились небесный свод и плоская земля, отделенные друг от друга движущейся и всепроникающей «атмосферой». Затем из атмосферы были созданы светящиеся тела: солнце, луна, планеты и звезды. Далее, после отделения неба от земли и возникновения светоносных астральных тел, появились растения, животные и, наконец, человек.
Но кто же создал вселенную и кто заставляет ее совершать свой круговорот день за днем, год за годом, на протяжении бесчисленных веков? Насколько нам известно из наиболее древних письменных источников, шумерские теологи не сомневались в том, что существует целый пантеон живых существ, похожих на людей, однако бессмертных и наделенных сверхчеловеческим могуществом, которые незримо управляют ходом мироздания по непреложному плану, в соответствии с незыблемыми законами. Каждое из этих антропоморфных, но сверхъестественных существ ведает определенной частью мироздания и действует по строго определенным правилам. Одному поручено следить за землей, другому — за небом, остальным — кому за морем, кому за воздухом, кому за тем или иным крупным небесным телом (солнцем, луной, отдельными планетами и т. д.). В шумерском пантеоне были божества, ведавшие ураганами, бурями и ветрами в атмосфере; реками, горами и равнинами на земле. Были особые божества для каждого города, страны, плотины, канала, для каждого поля и хозяйства, и даже божки для таких орудий труда, как мотыга, плуг, форма для выработки кирпича.
К подобному непреложному для них убеждению шумерские теологи могли прийти только путем логических умозаключений, потому что никто из них, разумеется, никогда не видел ни одного из этих многочисленных человекоподобных божеств. Они исходили из структуры человеческого общества, каким они его знали, то есть судили о неведомом по хорошо известному. Они видели, что страны и города, дворцы и храмы, поля и угодья — короче, все в общественной жизни и сфере производства — управляется, содержится, контролируется и возглавляется живыми человеческими существами, без которых страны и города обречены на запустение, дворцы и храмы обращаются в руины, а посевы засыхают. Поэтому, рассуждали они, и вселенная со всеми ее составными элементами тоже должна управляться, содержаться, контролироваться и возглавляться живыми существами, имеющими облик людей. Но поскольку вселенная неизмеримо больше всех поселений человека, поскольку строение ее неизмеримо сложнее, эти живые существа должны быть гораздо могущественнее простых людей. Прежде всего они должны быть бессмертными. Ибо если они умрут, во вселенной воцарится хаос и придет конец света — перспектива, которая, по вполне понятным причинам, не устраивала шумерских мыслителей. Этих антропоморфных, но в то же время сверхъестественных и бессмертных существ шумеры обозначали словом «дингир», которое мы переводим как «бог», «божество».
Какова была структура этого божественного пантеона? Прежде всего, — для шумеров такое предположение вполне естественно, — божества занимали в их пантеоне различные места в соответствии со значением каждого. Вряд ли божество мотыги или формы для выработки кирпича могло сравниться с богом солнца. Бог плотин и каналов тоже не мог быть одного ранга с богом, ведавшим всей землей. Вполне естественно, что, по аналогии с политической организацией своих государств, шумеры поставили во главе пантеона главного бога, которого остальные божества признавали своим правителем или царем.
Таким образом, шумерский пантеон представлял собой нечто вроде собрания под председательством верховного правителя. Следующими за ним по рангу были семь богов, «вершащих судьбы», и пятьдесят так называемых «великих богов». Однако самое любопытное подразделение, установленное шумерскими теологами, заключалось в том, что они различали божества созидательные и несозидательные. Это вытекало из их представления о вселенной. Поскольку главными ее элементами были небо, земля, море и атмосфера, все прочие явления могли существовать лишь в рамках этих четырех элементов. Отсюда нетрудно прийти к заключению, что четыре бога, ведавшие небом, землей, морем и воздухом, были созидательными богами и что они создали все сущее, каждый в своей области, в соответствии с заранее разработанным ими планом.
Что касается метода созидания, которым пользовались эти боги, то здесь шумерские философы выдвинули доктрину, которая была впоследствии принята на всем Ближнем Востоке, — доктрину о созидательной силе божественного слова. По их учению, богу-творцу достаточно было что-либо задумать, а затем произнести слово и назвать имя. Вполне возможно, что представление о созидательной силе божественного слова возникло в результате наблюдений над человеческим обществом. Если человек, правитель, мог достичь почти всего, чего ему хотелось, силой приказа, — всего лишь силой слова, слетевшего с его уст, — почему бы сверхмогущественным бессмертным богам, правителям четырех стихий вселенной, не достичь своим божественным словом гораздо большего? Но возможно также, что столь «облегченное» решение проблем космологии, при котором единственное значение имели мысль и слово, просто отражало стремление уйти от реальности, подменить действительное желаемым, что характерно почти для всех людей в тяжелые периоды их жизни.
Одновременно шумерские богословы создали вполне удовлетворявшую их концепцию, которая объясняла, каким образом взаимодействовали природные и общественные явления после их создания. По их мнению, эти явления взаимодействовали гармонично и беспрерывно, не вступая между собой ни в какие противоречия. Этому представлению соответствовало шумерское слово «ме», точный смысл которого до сих пор не установлен. Можно предположить, что данное слово обозначало комплекс правил и закономерностей, предписанный каждому явлению природы или общества создавшим их божеством, дабы эти явления всегда подчинялись заранее задуманному плану. Это был еще один — разумеется, неглубокий, но не столь уж нелепый — ответ на поистине неразрешимую загадку мироздания. Впрочем, такой ответ прикрывал труднейшую проблему космологии оболочкой малозначащих слов.
У шумеров не было литературного жанра, аналогичного ученым трактатам философского, космологического или богословского толка. Поэтому современному исследователю приходится «выкапывать» факты, относящиеся к их мировоззрению, из многочисленных мифов, дошедших до нас полностью или частично. Задача весьма нелегкая, потому что создателей и переписчиков мифов нельзя отождествлять с философами и богословами. С точки зрения психологии и темперамента, поэт и мыслитель — натуры прямо противоположные. Впрочем, качества того и другого, конечно, могли соединяться и в одном человеке.
Мифы записывались писцами и поэтами, главной задачей которых являлось прославление богов и их деяний. В отличие от философов они не были заинтересованы в открытии каких-либо космологических или теологических истин. Они принимали на веру существовавшие в те времена теологические представления и нормы, не думая о том, как они возникли и утвердились. Целью творца какого-либо мифа было создать такую поэму, которая бы объясняла одно из общепринятых теологических представлений в живой, занимательной и убедительной форме. Ему не было дела до логических аргументов и доказательств. Он обращался не к разуму, а к чувствам. Поэтому основным его оружием были не логика, не обоснование, а воображение и выдумка. Создавая мифы, поэты, не колеблясь, придумывали для своих героев, исходя из поведения, людей, такие положения и побуждения, которые зачастую не имели ничего общего с логическим и теоретическим мышлением. Точно так же они без колебаний вводили в свой рассказ фольклорные сказочные мотивы, весьма далекие от рациональных космологических исследований и представлений.
Невозможность отличить шумерского философа от сказителя сбила с толку многих исследователей Древнего Востока, особенно тех, кто в угоду широкой публике больше заботился о религиозных догматах, нежели об установлении истины. Такие исследователи либо недооценивают, либо переоценивают мыслителей древности, бросаясь из одной крайности в другую. Рассуждают они так: с одной стороны, древние по своему умственному развитию были неспособны логически мыслить и разрешить загадки мироздания. Но, с другой стороны, древние были наделены «не испорченным» логикой мифотворческим интеллектом и глубокой природной интуицией, что позволяло им проникать в тайны вселенной гораздо глубже, чем современному человеку с его аналитическим умом и сугубо рассудочным подходом к вещам. Такие рассуждения в основе своей вздорны.
Наиболее зрелые и вдумчивые мыслители Шумера обладали вполне достаточным интеллектом, чтобы логично и последовательно рассуждать о любых проблемах, в том числе о происхождении и устройстве вселенной. Камнем преткновения для них было отсутствие научных данных. Кроме того, им не хватало такого незаменимого интеллектуального оружия, как метод определения и обобщения. Наконец, шумеры практически не учитывали фактора роста и развития, поскольку им было совершенно чуждо столь очевидное для нас понятие, как эволюция.
Не приходится сомневаться, что по мере накопления нового материала, по мере открытия новых, доселе неведомых методов познания, новых перспектив и горизонтов мы тоже когда-нибудь придем к выводу об ограниченности и близорукости философов и ученых наших дней. Но тут есть одно существенное различие: современный мыслитель обычно сам признаёт относительный характер своих выводов и весьма скептически смотрит на любые категорические утверждения. Про мыслителей древнего Шумера этого не скажешь. Они были убеждены, что их взгляд на вещи абсолютно правилен и что они совершенно точно знают, как возникла и как устроена их вселенная.
Что мы знаем о сотворении мира в представлении шумеров? В этом вопросе основным нашим источником является вступительная часть поэмы, которую я назвал «Гильгамеш, Энкиду и подземное царство». О содержании поэмы речь пойдет в главе 26. В данном случае нас интересует не вся поэма, а только вступление, потому что именно в начале своих мифов и эпических сказаний шумерские поэты обычно приводят сведения космологического характера, зачастую не имеющие прямой связи с содержанием дальнейшего повествования.
Во вступлении к поэме «Гильгамеш, Энкиду и подземное царство» есть следующие пять строк:
После того как небо отделилось от земли,
После того как земля отделилась от неба,
После того как человеку было дано имя,
После того как (бог неба) Ан поднял небеса,