Как отмечалось, середина 90-х годов характеризуется в регионе сочетанием двух тенденций: высокой динамикой стратегической ситуации и устойчивой «инерцией экономизма», под которой понимается сохранение приоритетности задач экономического развития перед наращиванием прочности военных позиций. Говоря иначе, с одной стороны, происходит быстрое изменение конфигурации региональных политико-военных вызовов, которое выражается в ослаблении страхов перед Россией в сочетании с сомнениями в намерениях КНР. С другой - малые и средние страны, по-прежнему настроенные на опережающее экономическое саморазвитие и хозяйственное сотрудничество, воспринимают меры по наращиванию оборонных усилий как сугубо вынужденные.
В этих условиях старая, сложившаяся в годы советско-американской, американо-китайской и советско-китайской конфронтаций система связей, обеспечивающая военное присутствие США в регионе, остается едва ли не основным консервирующим элементом региональной структуры. Ее основными элементами по-прежнему являются двусторонние союзы США с Японией, Южной Кореей и Филиппинами, стратегическое партнерство с Таиландом на базе известного коммюнике 1962 г., закон США 1979 г. об отношениях с Тайванем (Taiwan Relations Act), а также американо-австралийское военно-политическое партнерство, изначально основанное на договоре об образовании АНЗЮС, в рамках которого не преодолен кризис трехстороннего сотрудничества (США-Австралия-Новая Зеландия). Теоретически резервом стратегического сотрудничества может являться, как говорилось ранее, и Манильский пакт, если, конечно, когда-нибудь будет принято решение о возобновлении его деятельности.
Явных признаков эрозии этой основы нет. Но нет и ясности в том, насколько эффективной может быть система американского присутствия в Восточной Азии в обстановке, когда стратегическая ситуация в регионе действительно изменилась, а структурные основы американской политики в основном остались прежними.
Как представляется, задачи американской политики в том, что касается защиты интересов безопасности в АТР, сводятся к сдерживанию в этой части мира экспансии любой державы, будь то Китай, Россия - в случае восстановления ее возможностей - или Япония, окажись она вне рамок союза с Вашингтоном. США заинтересованы в консервировании нынешнего регионального статус-кво, поскольку он является для них исключительно благоприятным: впервые за долгие десятилетия в этой части мира нет военно-политических соперников, способных реально угрожать или даже всерьез конкурировать с американским преобладанием.
Множество более или менее алармистских публикаций о «китайском вызове» или возможности поворота Японии к самостоятельной силовой игре не могут заслонить того обстоятельства, что за первую половину 90-х годов Соединенные Штаты фактически стали «невольным гегемоном» азиатско-тихоокеанского района в военно-политическом отношении. Своеобразие ситуации при этом состояло в том, что господствующее положение оказалось не столько результатом наращивания военно-политических усилий, сколько следствием неспособности (возможно, временной) потенциальных соперников Вашингтона реально уравновесить американское могущество.
Очевидно при этом, что «невольный гегемонизм» США отличается от, так сказать, классического, как минимум, в том, что они - по контрасту с Россией после Венского конгресса или Францией при Наполеоне III - не озабочены расширением сферы своего прямого контроля в регионе под влиянием «комплекса реванша» за потери прежних лет. Скорее, напротив, экономя на военных расходах, Вашингтон стремится избежать необходимости проводить энергичный военно-политический курс, пытаясь закрепить позиции в регионе через дипломатическую активность, распределение среди партнеров части своих прежних стратегических обязательств, а также использование регионального экономического сотрудничества для нейтрализации или сдерживания потенциальных антиамериканских устремлений местных стран - прежде всего КНР.
Ничто из сказанного не означает, что Соединенные Штаты согласились или обнаруживают признаки готовности в обозримой перспективе согласиться с отказом от принципа обеспечения своего силового превосходства в азиатско-тихоокеанском районе. Этот принцип, насколько можно судить, остается для американской политики основополагающим. Однако он, по-видимому, перестал быть самодостаточным. Силовое преобладание начинает рассматриваться Вашингтоном в более обширном контексте - как одно из важнейших, но не самое главное и не самое рациональное средство обеспечения американских интересов.
Как показывает многолетняя практика, резко возросшие за 80-е и 90-е годы экономические интересы США в Восточной Азии достаточно надежно обеспечиваются в целом высокой конкурентоспособностью американского бизнеса по отношению к японскому, южнокорейскому, тайваньскому и западноевропейскому. Военная сила в этих условиях необходима, скорее, как гарантия против гипотетических угроз со стороны региональных «дебютантов» - КНР, а может быть, в перспективе и России - для выгодной Соединенным Штатам системы свободной экономической конкуренции, медленно, но неуклонно развивающейся в мощный азиатско-тихоокеанский интеграционный комплекс.
«Макро-смысл», который угадывается в региональной политике США, по сути дела, состоит в стремлении активизировать тихоокеанский театр своей экономической активности таким образом, чтобы сомкнуть, если удастся, североамериканскую и азиатско-тихоокеанскую сферы хозяйственного сотрудничества в сквозную гигантскую оболочку повышенной экономической проницаемости для американских интересов. Такая оболочка была бы способна стать «тыловой» опорной структурой для США в конкуренции с западноевропейским интеграционным центром, который с неменьшим старанием, но с меньшим успехом пытается выстроить для себя аналогичную «тыловую» конструкцию для более успешного экономического противостояния США посредством «втягивания» в себя стран Центральной и Восточной Европы. На руинах прежней, военно-силовой, биполярности в международной системе, возможно, начинают формироваться предпосылки биполярности новой - на этот раз складывающейся по геоэкономическому принципу. Эта новая структура, однако, если ей суждено будет возникнуть, точнее, ее формирование может быть связано с дестабилизацией региональных отношений.
В самом деле, движущей силой реструктуризации, по-видимому, выступают и будут выступать экономико-политические мотивации - стремление к хозяйственной интеграции, интеграционные тенденции. Очевидно, новыми глобальными полюсами могут быть два крупных ареала - европейский, расширенный, возможно, до границ бывшего СССР, с одной стороны, и тихоокеанский, с другой. Однако, оба эти ареала не смогут вместить в себя все страны мира и даже все государства Евразии. Внешние контуры обеих зон будут, скорее всего, определяться тем, какие именно территории окажутся способными включиться в одну из них. Но может оказаться, что какие-то части мира не войдут ни в одну.
Судя по тому, как волны интеграции распространяются сегодня - а в Восточной Азии они ограничены только прибрежно-островным поясом - можно предположить, что огромное континентальное пространство Восточной Евразии, обрамленное материковым Китаем, Россией, Индией и странами Среднего Востока может оказаться «невостребованным», то есть неспособным интегрироваться ни в один из геоэкономических полюсов. Дело усугубляется тем, что границы геоэкономических полюсов не обязательно будут совпадать с государственными границами. Естественные геоэкономические тяготения, вступая в противоречие с территориальной целостностью государств, могут повлечь серьезные испытания на выживаемость.
В Северной Америке «микро-срез» этой потенциально серьезнейшей с позиций государственного суверенитета проблемы представляет собой экономически заданный сепаратизм западных канадских провинций, отражавший их «вертикальные» экономические тяготения к северо-западным штатам США в ущерб «горизонтальным» связям с восточными частями самой Канады1. Применительно к Восточной Азии проблематика естественных экономических зон в последние годы разрабатывалась целым рядом специалистов, тон среди которых, кажется, и на этот раз задал Р.Скалапино2.
Вопрос о трансграничных геоэкономических тяготениях в Восточной Азии затрагивает ряд стран - в том числе Россию, Китай, Вьетнам и др. По-видимому, во всех случаях он сопряжен с потенциальным напряжением как на национально-государственном, так и на межгосударственном уровнях. Однако общерегиональные последствия такого рода напряженности, как и вероятность самого ее роста до неприемлемого уровня в отдельных странах, могут быть не одинаковыми.
Скажем, очевидно, что неустойчивость России может иметь для региональной стабильности фатальные последствия, как минимум, по двум причинам. Во-первых, в свете необходимости сохранять эффективный контроль над стратегическим ядерным оружием дислоцированных на Тихом океане российских подводных лодок. Во-вторых, с учетом того обстоятельства, что разрушение России почти автоматически дало бы колоссальное приращение возможностей Китая, который оказался бы в наилучшем по сравнению с любой другой страной мира положении для того, чтобы подчинить своему влиянию заведомо слабое государственное образование, которое могло бы возникнуть на российской дальневосточной периферии.
Представляется, что серьезным источником напряженности может оказаться и сопряженная с региональной интеграцией внутренняя межрайонная экономическая и связанная с ней политико-психологическая дифференциация в Китае, способная стать дестабилизирующей силой, возможно, более опасной, чем даже гипотетическое нарастание наступательности во внешней политике КНР в результате неблагоприятного развития кадровой ситуации в китайском руководстве в период «после Дэна». Этот процесс будет, по-видимому, и наиболее сложным для регулирования, поскольку разнонаправленность тяготений будет обостряться по мере интенсификации экономического развития прибрежной зоны страны, а само развитие этой зоны остается локомотивом экономического роста и в этом смысле - национальным приоритетом КНР.
Сложность выбора оптимальной линии для США определяется тем обстоятельством, что американская стратегия исходит из наличия в регионе потенциально сильных соперников, которых необходимо сдерживать, в то время как источником дестабилизации в среднесрочной перспективе может оказаться их «обвальное ослабление». Препятствование усилению Китая и даже его ослабление отвечает интересам США в такой же мере, как им отвечает нынешние отступление России от активной региональной роли, на которую претендовал Советский Союз. Однако Соединенные Штаты желали бы медленного, так сказать, контролируемого вымывания факторов российского и китайского вызовов из региональной структуры; ослабления или хотя бы видоизменения лидерских амбиций Китая и России, аналогичного тому, что претерпели японские; мирной и необратимой эволюции российской и китайской политических систем в сторону либерализации, протекающей параллельно с «увязанием» КНР и Российской Федерации в выгодном им обеим региональном экономическом сотрудничестве; превращения Китая и России, наряду с Японией, а также взаимно скоординированной подгруппой малых стран, в неотъемлемые компоненты региональной среды, роль «демократического» (то есть разумно самоограничивающегося или ограниченного необходимостью считаться с другими странами) лидера которой Соединенные Штаты, несомненно, хотели бы оставить все-таки за собой.
Сообразно тому, и практическая политика США в существенной мере ориентирована, во-первых, на сохранение возможности, в том числе контр-силовой, предупредить развитие Китая и/или России в направлении, противоположном желанному - то есть в сторону приобретения способности к традиционному лидерскому соперничеству с США с позиции равных или примерно равных; во-вторых, на разработку новой концепции лидерства таким образом, чтобы не ставя под вопрос свое преобладание в регионе, обеспечить ему максимальную политическую, психологическую и иную совместимость с возрастающими самооценками Японии и малых и средних стран региона, равно как и с собственным стремлением к рационализации военных затрат.
К модернизации отношений с Токио американскую администрацию понуждает ряд обстоятельств. Прежде всего - не ослабевающее с конца 80-х годов давление со стороны конгресса и общественного мнения США, требующих возложить на Японию гораздо более значительную, чем сегодня, долю финансового бремени по обеспечению американского военного присутствия в АТР и выполнению в рамках стратегической системы США тех, в основном вспомогательных, функций, которые ей делегируются или могут быть делегированы в будущем. Экономическим основанием для таких требований служит ссылка на огромные возможности Японии как второй экономической державы мира, психологическим - убежденность (далеко не всегда обоснованная3) в том, что Япония несправедливо пользуется имеющейся у нее благодаря американским гарантиям возможностью экономить на военных расходах в ущерб американским экономическим интересам в то время, как США из-за непомерного военного бремени вынуждены перенапрягать свое национальное хозяйство. Особенно сильно эмоциональный фон японо-американских отношений «перегревают» экономические успехи Токио на фоне менее впечатляющих темпов роста экономического могущества США.
Американцев раздражает ставшее заметным японское экономическое присутствие в Соединенных Штатах, бьющее в глаза расточительство японских «нуворишей», скупающих недвижимость в крупных американских городах (Нью-Йорке, Сан-Франциско) и на престижных курортах (Гавайи). Газеты не устают напоминать читателям о том, что токийская фондовая биржа перехватила первенство у нью-йоркской. Постоянным рефреном публикаций остается указание на то, что Япония слишком много продает и слишком мало покупает (в самом деле, ежегодно японские фирмы покупают за рубежом товаров на сумму, составляющую 3,1% ВНП страны, в то время как средний показатель для государств «группы семи» - 7,4%). В результате Япония постоянно имеет огромное положительное сальдо внешней торговли, составившее в 1993 г. 130 млрд. долл., из которых 50 млрд. пришлось на торговлю с США. Не прекращаются упреки в закрытости японского рынка и скрытом протекционизме внешнеторговой политики Токио. Возмущаются и невероятной сложностью проникновения в японскую экономическую сферу иностранных инвесторов: до сих пор иностранные инвестиции в Японии остаются на уровне 0,7% при показателе 28,6% для США и 38,5% для стран Западной Европы4.
Вместе с тем, понуждая Токио к принятию большей доли ответственности, США считаются с реальностью: Япония, которую американские средства массовой информации упрекают в «безбилетном проезде» за счет американских стратегических гарантий, на самом деле тратит около 5 млрд. долл. ежегодно только для оплаты содержания американских баз на своей территории5. Не так удивительно, что японская сторона считает американские упреки несправедливыми и возрастающая часть японского истеблишмента начинает полагать, что, став крупнейшим финансовым спонсором американской стратегической системы в АТР, Япония не может до бесконечности оставаться «политическим карликом», лишенным права голоса в ключевых военно-политических вопросах региональной обстановки. И хотя мало кто в Японии решается открыто называть анахронизмом японскую конституцию, зафиксировавшую отказ Токио от силы как средства решения международных споров, вопрос о пересмотре подходов к обеспечению национальной безопасности страны, что так или иначе неизбежно подразумевает ревизию договора безопасности с США, в 90-х годах звучит в публикациях и политических дебатах несравненно чаще, чем даже в 80-х.
Настроения в пользу пересмотра отношений во многом связаны и с изменением роли России в региональной политике. Исторически японо-американский союз складывался как рассчитанный одновременно на противодействие Советскому Союзу и Китаю, сплоченным, как считалось, в единый фронт на базе советско-китайского союзного договора 1950 г., а также любой иной потенциальной угрозе для Японии, которая могла бы исходить, как имелось в виду, со стороны одного из коммунистических государств региона - например, со стороны КНДР в случае развязывания нового конфликта в Корее.
В дальнейшем направленность союза менялась. Антикитайский его компонент стал вымываться по мере американо-китайской и японо-китайской нормализаций в 70-х годах. В итоге к середине 80-х годов главными гипотетическими противниками США и Японии остались, по сути дела, СССР и КНДР. Затем улучшение советско-американских отношений в годы «перестройки» и, в особенности, распад Советского Союза нанесли еще более основательный удар по союзу Вашингтона и Токио, поскольку устранение советской угрозы подорвало прежнюю психологическую основу американо-японского стратегического партнерства. Потребовалось найти новое обоснование необходимости его сохранения - если не в принципе, то во всяком случае в той форме, в какой оно существовало в последние десятилетия.
Сколько бы американские и японские политики не говорили о своем позитивном отношении к изменениям в России, исчезновение «опасности с севера» во многом лишило убедительности устойчивую систему негласных политических и экономических увязок, которые существовали в американо-японских двусторонних отношениях6. Американская сторона стала обвинять Токио в экономической экспансии на рынки США еще с 70-х годов, эта критика достигла пика в конце 80-х и 90-х годах. Как отмечалось, упреки в адрес Японии обычно идут со стороны конгресса и средств массовой информации, в то время как администрация, особенно министерство обороны и государственный департамент, стремятся приглушить их и не допустить осложнения межгосударственных отношений. При этом сторонники примирительного подхода к Токио привыкли ссылаться на необходимость проявлять терпимость к Японии как к важнейшему стратегическому партнеру США в противостоянии с Советским Союзом.
Для японской стороны, которая тоже обычно стремилась подчеркнуть свои опасения в отношении СССР и размеры «опасности с севера» с целью оттенить собственное значение для американской конфронтационной стратегии, это тезис был одним из наиболее удобных средств убедить американских партнеров быть снисходительнее к деятельности японских компаний в США, тем более что, строго говоря, Соединенные Штаты в конечном счете от нее выигрывали. Как бы то ни было, «советская угроза» служила средством частично отвлечь внимание американского общественного мнения от критики тех проявлений экономической активности Японии, которые оно находило несправедливыми.
Сегодня на фоне слабости России увязка стратегической значимости партнерства с Японией с необходимой терпимостью к японскому экономическому проникновению перестала казаться убедительной в глазах американского истеблишмента, значительная часть которого стремится сосредоточиться на внутренних проблемах США, прежде всего экономических, скептически относится к сохранению американских обязательств за рубежом в прежнем объеме. Соответственно давление на Токио возрастает, шансы японской стороны убедить Вашингтон быть терпимее к внешнеторговой практике Японии сокращаются.
Пожалуй, любопытно в этой связи мнение китайского исследователя Ли Цзинцзы, который, конечно, несколько сгущая краски, пишет: «Япония вступила в соперничество с США за лидерство в АТР. В каком-то смысле Япония после холодной войны переняла у Советского Союза ту роль, которую во время холодной войны играл он сам. На место прежних советско-американских отношений пришли отношения японо-американские. Несомненно, характер тех и других не одинаков. Советско-американские были отношениями между врагами, японо-американские - одновременно отношения и противников-конкурентов, и сотрудников-партнеров»7.
Видя бессмысленность попыток реанимировать старую формулу взаимоотношений, представители японской элиты, в свою очередь, тоже начинают испытывать скептицизм в отношении преимуществ сохранения стратегических отношений с США в неизменном виде. В рассуждениях японской стороны появляются новые акценты: конечно, когда-то практика партнерства позволяла Японии экономить на военных расходах и высвобождать средства, остро необходимые для экономической поддержки японской промышленности и прорыва на преимущественные позиции в международном разделении труда; вместе с тем, полная зависимость от американских стратегических гарантий в какой-то мере травмировала японское национальное сознание. Сегодня Япония стала богатой страной, роль экономии на оборонных затратах стала для нее меньше, зато существенно выросла самооценка, сознание своей готовности к выполнению более заметной и менее зависимой от США международной роли. Соответственно, возросли сомнения в оправданности отказа от военной силы, хотя бы как атрибута международного статуса великой державы, добиваться которого у Японии есть основания. Возникает ситуация, когда по обе стороны океана нарастает неудовлетворенность, которая может быть предпосылкой более или менее серьезной модернизации системы партнерства.
Сложность, однако, состоит в том, что ни США, ни большая часть стран региона не хотели бы ее проведения в слишком радикальной форме. Как отмечают Алан Ромберг и Вильям Кроу, «хотя торговля с Японией и, особенно, японские инвестиции всюду желанны, многих смущает вероятность установления в регионе японского преобладания. Даже японское экономическое присутствие может стать поводом для подозрений, если будет складываться впечатление, что США решили предоставить Японии свободу рук в экономической сфере»8.