Зарубежная историография международных отношений в АТР очень обширна. Знания о Восточной Азии, прежде всего о Китае и Японии, остаются одной из самых динамичных областей западной науки. Исходной точкой работы с западной литературой было переосмысление идей и выводов старшего поколения зарубежных ориенталистов - Роберта Скалапино, Дока Барнетта, Уильяма Гриффитса, Доналда Загории, Акира Ириэ, Джона Уэлфилда, Аллена Уайтинга, Сэлига Харрисона. Не свободные, подобно советским, от конъюнктурных политических колебаний, труды этих ученых содержат не только богатейший фактологический материал, но и идеи, некоторые из которых остаются значимыми и сегодня. В первую очередь это относится к написанному Р.Скалапино и А.Ириэ, менее других склонных к упрощению аналитических парадигм. Интересными остаются и работы С.Харрисона, одним из первых огласившего вывод об ошибочности американской политики фронтального противостояния с левонационалистическими движениями в Восточной Азии16.
Из новых работ выделяются оригинальные исследования американского теоретика стратегии Томаса Уилборна, стремившегося осмыслить региональные процессы как раз с точки зрения теории стабильности. Рядом с ним стоит назвать фундаментальный труд среднего и молодого поколений американских китаеведов «Внешняя политика Китая. Теория и практика» под редакцией Томаса Робинсона и Дэвида Шамбо, в котором предпринята удачная попытка сомкнуть идейно-философский, политико-психологический и практический аспекты исследований внешней политики и международных отношений КНР. Фундаментален и двухтомный труд о Корейской войне, который под эгидой Принстонского университета издал Брюс Камингс. Кроме того, весьма полезной и интересной оказалась новая книга о внешней политике Китая, написанная Джоном Гарвером, представляющая собой проблемно-историческое исследование поведения КНР в широком региональном контексте. Прекрасно фундированная и не лишенная дискуссионных положений эта работа относится к числу наиболее интеллектуально насыщенных исследований о Восточной Азии, издававшихся в последнее десятилетие. Особо стоит упомянуть и обобщающий тридцатилетние разыскания историко-политический труд старейшего американского специалиста по русскому Дальнему Востоку Джона Стефана17.
Из массы других новых публикаций стоит выделить не оригинальную по подходу («треугольник» - «четырехугольник»), но довольно свежую по интерпретациям структуралистскую книгу Мин Чена, а также превосходную по логике, хотя несколько обрывочную историю тихоокеанских стран в послевоенный период, изданную австралийским ученым Роджером Томпсоном18. Автор также опирался на положения, обсуждавшиеся в книгах и статьях ведущих американских, британских, австралийских и иных зарубежных ученых, среди которых справедливо упомянуть Барри Бузана, Чалмерса Джонсона, Кента Калдера, Николаса Ларди, Эдварда Линкольна, Роберта Маннинга, Джонатана Поллака, Томаса Робинсона, Гилберта Розмана, Джералда Сигала, Ричарда Соломона, Сьюзан Фарр и Харри Хардинга.
Подводя промежуточный итог, можно сказать, что одной из самых актуальных проблем, с точки зрения работы с литературой, остается поиск оптимального соотношения между чрезмерно обильными и оттого в известной мере самодовлеющими западными публикациями и все еще малочисленными русскими работами, в которых доступный слой иностранных книг был бы в должной мере систематизирован, критически осмыслен и разобран. Многолетняя полуосведомленность о западных работах или их вынужденное и сознательное игнорирование сегодня отчасти сменяются понятным, но и настораживающим стремлением сосредоточиться на ознакомлении русского читателя с мнениями западных авторов и, в общем-то, колоссальными материалами, которые ими наработаны. Этот процесс по-своему важен, как по-своему закономерен и этап развития отечественной науки, который он характеризует. Вполне принадлежащей данному этапу автор считает и предлагаемую книгу, которая, соответственно, нисколько не претендуя на окончательность рисуемой картины, видится версией и одновременно материалом для новых обобщений и неизбежных переосмыслений.
1 Современные буржуазные теории международных отношений. Критический анализ / Отв. ред. В.И.Гантман. М.: Наука, 1976; Система, структура и процесс развития современных международных отношений / Отв. ред. В.И.Гантман. М.: Наука, 1984; Антюхина-Московченко В.И., Злобин А.А., Хрусталев М.А. Основы теории международных отношений. М.: МГИМО, 1980; Хрусталев М.А. Системное моделирование международных отношений. М.: Международные отношения, 1987. 2 Цыганков П.А. Международные отношения. М.: Новая школа, 1996. 3 Далныкова Р.Н. Методология и методика прогнозирования внешней политики несоциалистических государств. М.: Наука, 1986; Кременюк В.А. Политика США в развивающихся странах. Проблемы конфликтных ситуаций. 1945-1976. М.: Международные отношения, 1977; Лукин В.П. Центры силы. Концепции и реальность. М.: Международные отношения, 1982. 4 США - Западная Европа: партнерство и соперничество / Отв. ред. Ю.П.Давыдов. М.: Наука, 1978; Современная внешняя политика США. В 2-х томах / Отв. ред. Г.А.Трофименко М.: Наука, 1984; Трофименко Г.А. США: политика, война, идеология. М: Мысль, 1976. 5 Косолапов Н.А. Социальная психология и международные отношения. М.: Наука, 1983; Поздняков Э.А. Внешнеполитическая деятельность и межгосударственные отношения. М.: Наука, 1986. 6 Kenneth N. Waltz. Theory of International Politics. Reading: Adison-Wesley, 1979; Kenneth N. Waltz The Stability of the Bipolar World // Daedalus. Vol. 13 (Summer 1964); National Security and International Stability / Ed. by B.Brodie, M.Intriligator, R.Kalkowecz. Cambridge (MA): Oelgeschlager, Gunn and Hain, 1983; Gilpin R. The Political Economy of International Relations. Princeton: Princeton University Press, 1987; Deutsch K., Singer D. Multipolar Power Systems and International Stability // Analyzing International Relations: a Multimethod Introduction / Ed. by W.Coplin and Ch.Kegley. New York: Praeger, 1975; Nye J. Bound to Lead: the Changing Nature of American Power. New York: Basic Books, 1990. 7 International Relations Theory. Realism. Pluralism Globalism / Ed. by P.Viotti and M.Kauppi. New York: Macmillan Publishing Company, 1987; Kegley Ch., Raymond G. A Multipolar Peace? Great Power Politics in the Twenty-First Century. New York: St.Martin’s Press, 1994; Rengger N.J. No Longer a «Tournament of Distinctive Knights»? Systemic Transition and the Priority of International Order // From Cold War to Collapse: Theory and World Politics in the 1980s / Ed. by M.Bowker and R.Brown. Cambridge: Cambridge University Press, 1993; Crockatt R. Theories of Stability and the End of the Cold War // From Cold War to Collapse; Tanaka A. Is There a Realistic Foundation for a Liberal World Order? // Prospects for Global Order. Vol. 2 / Ed. by S.Sato and T.Taylor. London: Royal Institute of International Relations, 1993. 8 Батюк В., Евстафьев Д. Первые заморозки. Советско-американские отношения в 1945-1950 гг. / Серия «Монографии». N 1. М.: Российский научный фонд, 1995; Загладин Н.В. История успехов и неудач советской дипломатии. М.: Международные отношения, 1990; Зубок В.М. Никто не хотел воевать: еще раз об истоках «холодной войны» // США: Экономика. Политика. Идеология. 1991. N 10. Корниенко Г.М. Холодная война. Свидетельство ее участника. М.: Международные отношения, 1995; Плешаков К.В. Истоки «холодной войны» // США: Экономика. Политика. Идеология. 1991. N 4. 9 Zubok V., Pleshakov C. Inside the Kremlin’s Cold War. From Stalin to Krushchev. Cambridge (Massachusetts): Harvard University Press, 1996. 10 Тэйлор А.Дж. Борьба за господство в Европе. М: Издательство иностранной литературы, 1958; Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. New York: Random House, 1987; Miller L. Global Order. Values and Power in International Politics. Boulder: Westview, 1994; Kissinger H. Diplomacy. London: Simon and Shuster, 1994. 11 Gaddis J.L. International Relations Theory and the End of the Cold War // International Security. Vol. 17. N 3 (Winter 1992/93); Doran Ch. Quo vadis? The United States’ Cycle of Power and Its Role in a Transforming World // Building a New Global Order. Emerging Trends in International Security / Ed. by D.Dewitt, D.Haglund, J.Kirton. Toronto: Oxford University Press, 1993; Garthoff R. Detente and Confrontation. American-Soviet Relations from Nixon to Reagan. Washington: The Brookings Institution, 1985; Keylor W. The Twentieth Century World. An International History. New York: Oxford University Press, 1992; Leffler M. A Preponderance of Power. National Security, the Truman Administration and the Cold War. Stanford: Stanford University Press, 1992; Schlesinger A.M. Thousand Days. John Kennedy in the White House. Boston: Houghton Miffin Company, 1965. 12 Барышников В.Н. Тайваньский вопрос в китайско-американских отношениях (1949-1958). М.: ИДВ АН СССР, 1969; Бунин В.Н. Япония в военно-политической стратегии США в АТР (80-е - 90-е годы). В 2-х частях. М.: ИДВ АН СССР, 1991; Вербицкий С.И. Япония в поисках новой роли в мировой политике. М.: Главная редакция восточной литературы, 1992; Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны. 1937-1945. М.: Мысль, 1980; Мясников В.С. Империя Цин и русское государство в ХVII в. М.: Наука, 1980; Петров Д.В. Внешняя политика Японии после второй мировой войны. М.: Международные отношения, 1965. 13 Бедняк И.Я. Политика маоистского руководства в отношении Японии в годы «культурной революции» (1965-1969). М.: ИДВ АН СССР, 1975; Галенович Ю.М. «Культурная революция» в Китае. В 4-х томах. М.: ИДВ АН СССР, 1981; Яковлев А.Г. КНР и социалистический мир (1949-1979). В 2-х томах. М.: ИДВ АН СССР, 1981. 14 Труш С.М. Внешнеполитический потенциал и движущие факторы внешней политики КНР в оценке американской политологии. М.: ИДВ АН СССР, 1986. 15 В этом ряду стоит выделить работы двух специалистов среднего поколения. См.: Воскресенский А.Д. Современные концепции русско-китайских отношений и погранично-территориальных проблем в России и Китае (80-90-е годы ХХ в.) // Научные доклады. N 23. М.: Российский научный фонд, 1994; Плешаков К. Гео-идеологическая парадигма. (Взаимодействие геополитики и идеологии на примере отношений между СССР, США и КНР в континентальной Восточной Азии. 1949-1991) // Научные доклады. N 21. М.: Российский научный фонд, 1994. 16 Scalapino R. The China Policy of Russia and Asian Security in the 1990s // East Asian Security in the Post-Cold War Era / Ed. by Sheldon W.Simon. New York: M.E.Sharpe, 1993; Iriye A. Was There a Cold War in Asia? // The Problems of American - East Asian Relations / Ed. by John Chay. Boulder: Westview Press, 1977; Harrison S. The Widening Gap. Asian Nationalism and American Policy. New York: Free Press, 1978. 17 Wilborn T. Stability, Security Structures and the US Policy for East Asia and the Pacific. [б/м]: Strategic Studies Institute. Army War College. March 23, 1993; Chinese Foreign Policy. Theory and Practice / Ed. by Th.Robinson, D.Shambaugh. Oxford: Clarendon Press, 1994; Cumings B. The Origins of the Korean War. Vol 1-2. Princeton: Princeton University Press, 1990-1994; Garver J.W. Foreign Relations of the People’s Republic of China. Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1994; Stephan J. The Russian Far East. A History. Stanford: Stanford University Press, 1994. 18 Min Chen. The Strategic Triangle and Regional Conflicts Lessons from Indochina Wars. Boulder: Lynne Rienner, 1992; Thompson R. The Pacific Basin Since 1945. London: Longman, 1994.
Стабильность - одно из наиболее часто и неточно употребляемых слов международно-политического словаря. В разных значениях им пользуются теоретики военной стратегии, политологи, историки, экономисты и т.д. В последнее десятилетие его стали осваивать экологи и юристы. Как отмечает канадский исследователь Дэвид Дьюит, в связи с отступлением ядерной угрозы подходы к обеспечению стабильности и безопасности стали пересматриваться с точки зрения «деградации окружающей среды и ее способности поглощать вредные последствия, снабжения стратегическими минеральными ресурсами, распространения наркотиков, неконтролируемого перемещения крупных масс капитала или населения, эпидемий, терроризма...»1 На Западе формируется целая подотрасль знаний, связанная с изучением международных отношений под экологическим углом зрения. Вышедшая в конце 1993 г. одновременно в Нью-Йорке и Лондоне книга под режущим глаз названием «Средоохранные основы политической стабильности»2 - лишь одна из иллюстраций, прямо связанных с нашей темой.
В задачи работы не входит разбор всех аспектов стабильности как предмета изучения гуманитарных наук. Анализ будет ограничен международно-политическим аспектом с минимальными экскурсами в сопредельные области военно-стратегических и экономико-политических исследований. Приходится констатировать, что ясности и единообразия в понимании «стабильности» нет. Mногоголосье продолжается в употреблении понятий «стабильность», «статус-кво», «силовое равновесие», «безопасность» и «порядок». Некоторые из этих терминов («стабильность» - «силовое равновесие»; «стабильность» - «безопасность») используются как взаимозаменяемые, вплоть до того, что одно полностью вытесняет другое3. Для целей дальнейшего изложения важно определить место «стабильности» в ряду сходных, но существенно иных явлений.
Взаимосвязь между первыми двумя понятиями существовала с тех пор, как человечество осознало, что внезапные изменения могут влечь за собой наибольшие потери из-за того, что к ним нельзя заранее подготовиться. Однако понятие «стабильность» до ХIХ в. в политических рассуждениях, судя по литературе, употреблялось мало. Даже и в ХIХ в. оно не имело широкого распространения, поскольку в ходу было перекрещивающееся с ним по смыслу, хотя и не тождественное выражение «статус-кво» («существующее положение»). Показательно, что в книгах по истории международных отношений, опубликованных до второй мировой войны, слово «стабильность» встречается эпизодически. В более поздних работах, особенно в 50-е годы, оно стало употребляться чаще, причем применительно не только к послевоенному периоду, но и к более ранним. В то время началось активное «освоение» этого термина в контексте мировой стратегической ситуации и авторы «опрокидывали» заново осмысливаемое понятие на прошлоe.
Одним из пионеров в этом смысле был британский историк Алан Джон Персивал Тэйлор, автор классического труда «Борьба за господство в Европе. 1848-1918 гг.», опубликованного в 1954 г.4 и оказавшего глубокое влияние на несколько поколений специалистов. А.Тэйлор рассматривал понятие «стабильность» в политическом контексте - наряду с понятиями «статус-кво» и «силовое равновесие» (balance of power). Перевод его работы на русский язык в 1958 г. сыграл определяющую роль в популяризации этих терминов в советской историко-дипломатической литературе. Показательно, что «стабильность» как понятие, вводимое в аналитический оборот отчасти как бы заново, А.Тэйлор в основном употреблял в собственных рассуждениях, а более архаичные «статус-кво» и «силовое равновесие» - при описании образа действий государств и политиков предшествовавших периодов; тем большую ценность представляет собой данный труд с точки зрения уяснения семантической традиции употребления этих терминов.
Первое, в чем убеждает анализ книги А.Тэйлора, это - преобладание одностороннего восприятия стабильности. Сознание предпочитало фиксировать в основном ее «статическое» измерение. В стабильности видели и стремились видеть не то, чем ее можно было бы охарактеризовать в научном смысле, а «просто» антипод переменам5 или «ревизионизму», под которым понимались попытки изменить сложившиеся между государствами соотношения в самом широком смысле слова - территориальные, демографические, военно-силовые, экономические, идейно-политические и т.д.
Но антиподом «ревизионизму» виделось и поддержание статус-кво. В отличие от отвлеченно звучавшей «стабильности» это понятие было привычным для дипломатов ХIX - начала ХХ вв. Возникало ощущение, что статус-кво - и есть воплощение стабильности. С понятийной точки зрения такое мнение предстает упрощением. Но практики тонкостями дефиниций пренебрегали, а теория международных отношений стала развиваться в основном после 1945 г. До тех пор «стабильность», как она интуитивно ощущалась политиками, выступала символом идеального состояния международной системы, в которой государства не имели оснований искать повода для войн, но периодически доверительно обсуждали бы спорные проблемы, продвигаясь к их решению.
При этом фактор силы не сбрасывался со счета. Предполагалось, что для сохранения статус-кво необходимо, чтобы ревизионистское государство имело возможность заранее оценить размеры своих возможных потерь от нарушения мира. С этой точки зрения военные демонстрации (демонстрация флага у побережья, например) не только не осуждались морально (понятие «силовой шантаж» появилось позже), но казались нравственным средством удержать агрессора от выступления. Правда, хотя наличие или отсутствие военной силы проецировалось на дипломатические переговоры, главной для дипломатии статуc-кво была не она. Задача виделась не в нанесении удара, а в навязывании оппоненту «амортизирующих» согласований, в ходе которых имелось в виду подвести его к пониманию неприемлемости войны для него самого, с одной стороны, и возможности компромисса, с другой. Можно резюмировать: в ХIХ и первой половине ХХ веков со стабильностью связывалось представление об идеальной системе международных отношений, в которой основной целью считалось сохранение статус-кво, а главным условием ее реализации - сохранение силового равновесия. Необходимо сказать о последнем.
Одним из ключевых понятий дипломатии статус-кво - дипломатии Клемента Меттерниха, а в определенный период и Отто фон Бисмарка - был «balance of power». Традиционно это словосочетание переводилось как «баланс сил». Перевод представляется неправильным. Слово «баланс» в русском языке означает просто «соотношение» без определения того, каким именно это соотношение является. Значит, выражение «баланс сил» по-русски равнозначно словосочетанию «соотношение сил» - соотношение любое, равновесное или неравновесное. Между тем, главное значение слова английского «balance» - «равновесие». Следовательно, «balance of power» следовало бы переводить как «равновесие силы», что точнее лингвистически, или «силовое равновесие», что правильно по сути. Именно так «balance of power» интерпретируется в антологии современной теории международных отношений, изданной в 1987 г. Полом Виотти и Марком Кауппи, которые синонимически употребляют по отношению к «balance of power» слово «equilibrium», что буквально и означает «равновесие»6. Стоит иметь в виду, что для передачи того смысла, который по-русски несет выражение «баланс сил», то есть их соотношение, в английском языке существует адекватное по смыслу выражение «balance of forces». Ободряет, что один из «современных классиков» мышления категориями статус-кво Г.Киссинджер в своих поздних (но не ранних) работах проводит грань между понятиями «balance of power» (силовое равновесие) и «balance of forces» (что буквально соответствует русскому «баланс сил», «соотношение сил»). Он применяет первое к истории до 1918 г., а второе - например, к нынешней ситуации неустоявшихся соотношений влияния между Германией и ее европейскими соседями7.
В таком же смысле пользуется термином «balance of forces» Пол Кеннеди, один из наиболее ярких современных исследователей международных отношений историко-системной школы. Ему следует в своей работе о теории «циклов силы» и понятиях абсолютной и относительной мощи великих держав политолог Чарльз Доран8. Классик теории международных отношений Ганс Моргентау еще в своей основополагающей работе 40-х годов подсчитал, что выражение «balance of power» в современной ему литературе употреблялось в девяти (!) разных значениях, причем даже в его собственной работе - в четырех. И все же даже сам Г.Моргентау счел нужным пояснить, что наиболее точный смысл этого словосочетания передается термином «равновесие»9.
Пытаясь приблизиться к ясности, будем использовать в этой работе термин «силовое равновесие», не злоупотребляя броским и неточным «баланс сил». Выражение «баланс сил» в русском восприятии вызывает ассоциации с представлением о неких суммарных соотношениях - как если бы речь шла о совокупной мощи всех держав. «Силовое равновесие» от таких ассоциаций свободно. Между тем, в принципе «balance of power» не было идеи суммирующих сопоставлений. Напротив, он означал сравнения индивидуальные. Имелось в виду «равновесие один на один»: каждое из наиболее сильных европейских государств должно было оставаться приблизительно равным по силе любому другому, так же взятому в отдельности. Только тогда коалиция заведомо должна была оказаться сильнее любой державы в отдельности. Значит, мог существовать и построенный на идее коалиций европейский концерт с присущим его эпохе «дисперсным» типом отношений между великими державами, при котором между всеми ими сохранялась приблизительно равная дистанция, а постоянных предпочтений не было. Преобладала, как пишет А.Тэйлор, «линия мирной удаленности (pacific detachment): в дружбе со всеми и в союзе ни с кем»10. Были только правила игры, в которой самоцелью казалась игра, а индивидуальный выигрыш (обычно имевший место) формально считался как бы под запретом. Уловив эту «нормативную конкурентность», президент В.Вильсон в обращении к сенату конгресса США 27 января 1917 г. назвал политику «равновесия сил» «организованным соперничеством»11.
Покуда силовое равновесие tete-a-tete (индивидуальное силовое равновесие) удавалось сохранять, коалиции успешно выполняли роль регуляторов международной системы. Их силами статус-кво поддерживался до последней четверти ХIХ в.12 Но затем дело пошло к формированию долгосрочных союзов (1879 г. - заключение союза Германии и Австро-Венгрии, впервые прямо не связанного с подготовкой войны). «Дисперсный» тип отношений сменился устойчивым избирательным партнерством. Формула исчисления силового равенства усложнилась. Стало труднее оценить потенциальные потери в войне и силы противника. Возросла непредсказуемость. Парадоксально, становление более устойчивых отношений между отдельными странами в рамках групп вылилось в рост общеевропейской нестабильности. Принцип силового равновесия, эффективный на индивидуально-страновом уровне, на межкоалиционном не сработал.
Похоже, он морально устаревал. Но не от того, что нельзя было обеспечить равенства коалиций, а как раз потому, что при узости круга ведущих государств этого равенства было нельзя избежать; а значит, невозможно было гарантировать заведомое превосходство одной коалиции над другой - эффект, который был основой сдерживающего влияния на ревизионистскую страну в эпоху, когда коалиции существовали не постоянно, а создавались «по случаю» и действовали против отдельных держав, а не друг против друга. Возникновение коалиционной конфронтации подорвало идею классического «силового равновесия» как противостояния преимущественно индивидуального.
Тем не менее, два межвоенных десятилетия были временем систематических попыток держав-победительниц вернуться к ситуации, когда статус-кво можно было удерживать при помощи силового равновесия. Попытки реализовать это задачу во многом определили работу Лиги Наций13. И в той мере, в какой такие надежды были эмоционально привлекательными для поколений политиков, находившихся у власти в 20-е и 30-е годы, термины «статус-кво» и «balance of power» оставались в активе анализа, перекрещиваясь с понятием «стабильность».
После второй мировой войны ситуация стала меняться. Термин «статус-кво» стал употребляться реже. Сузился спектр применения «balance of power» - поскольку с появлением ядерного оружия у США и СССР стало труднее определить, что под таковым должно пониматься. В политический лексикон с подачи Джорджа Кеннана вошло «сдерживание» (containment). Позднее хождение получило выражение «устрашение» (deterrence).
В 50-е годы популярность «стабильности» среди аналитиков и политических писателей быстро возрастала. Причем, термин начал отрываться от историко-политического контекста и включаться в понятийный аппарат военно-стратегических исследований. В новом терминологическим поле «стабильность» утрачивала ассоциации с представлениями о международных конгрессах, договорах и организациях для контроля над их соблюдением и т.п. Военные эксперты придали «стабильности» роль технического термина, характеризующего состояние военно-стратегической обстановки в мире, когда скованные взаимным страхом сильнейшие державы (США и СССР) не решались напасть друг на друга и не позволяли этого сделать ни кому из жестко контролируемых ими сателлитов. Соответственно, под укреплением стабильности понималось консервирование принципиальных силовых соотношений между соперниками и, что, возможно, было важнее, разумно высокого (взаимосдерживающего) уровня опасений в отношении друг друга.
Истоки «военизации» понятия «стабильность» показаны в книге Марка Трахтенберга, современного американского специалиста в области военно-исторических и политических исследований. Как он подчеркивает, сращивание значений «стабильность» и «безопасность» было инициировано появлением военно-политической доктрины «стратегической стабильности»14. Известная также под названием доктрины «взаимно гарантированного уничтожения», она была разработана во второй половине 50-х годов в Лос-Анжелесе, в исследовательском центре РЭНД-корпорейшн15. Ее смысл состоял в признании достигнутого потенциала ядерных арсеналов США и СССР достаточным для уничтожения друг друга независимо от того, с чьей стороны будет исходить первый удар. В таком случае преимущество первого удара обессмысливалось.
Такое понимание неприемлемости первого удара могло существовать, пока стратегические силы США и СССР оставались уязвимыми для ядерных ударов друг друга. Следовательно, для упрочения мира обе державы должны были прийти к пониманию необходимости примириться с этой уязвимостью как своего рода залогом неприменения каждой из них ядерного оружия первой. Идея консервации этой принципиальной уязвимости, отказа от попыток (практически нереализуемых) стать неуязвимым и тем обрести решающее стратегическое преимущество и была воплощена в слове «стабильность», которое вошло в название доктрины.
Доктрина «стратегической стабильности» стала обсуждаться при второй администрации Д.Эйзенхауэра (1957-1961), а при Дж.Кеннеди она стала теоретической основой американской политики. Не удивительно, что слово «стабильность» стало восприниматься почти как синоним термина «безопасность». Начало этому в 60-е годы прямо или косвенно положили ученые, причастные к формулированию и популяризации доктрины - Альберт Уолстеттер (Albert Wohlstetter), Бернард Броди (Bernard Brodie), Фред Хофман (Fred Hofman), Томас Шеллинг (Thomas Shelling) и др.16 Они не чувствовали себя связанными традицией употребления слова «стабильность» и применяли его в отрыве от контекста, характерного для школы историко-дипломатических исследований17. Понятие «стабильность» стало сливаться с понятиями «устрашение» и «безопасность» - в той мере, как безопасность ассоциировалась с избежанием войны, а «устрашение» рассматривалось как средство достижения этой цели. Процесс этот шел так энергично, что к 70-м годам основная масса специалистов по военной стратегии уже не сомневалась, что эти понятия вполне тождественны. Возникла целая литература, написанная в подобном понятийном ключе18. В 80-х преимущественное право на оперирование понятием «стабильность» настолько прочно утвердилось за экспертами военно-политического профиля, что употребление этого термина в ином контексте уже требовало оговорок.
Отождествление стабильности с безопасностью характерно как для общих, так и для региональных исследований. Модели первых переносятся в последние, а поскольку труды по регионоведению культурой мышления пишущих редко превосходят общеполитологические, то в регионоведческих книгах дело доходит до курьезных упрощений. Авторы одной из работ, претендующих на исследование отношений в Восточной Азии, вообще не увидели разницы между «стабильностью» и «безопасностью». В главе, которой открывается их книга, в качестве ключевого фигурирует термин «стабильность-безопасность»19. Тем важнее определиться.