В качестве потенциальных центров «субрегиональной милитаризации» называются Корея, Тайвань, а также Япония. В этом ряду часто называют и Китай, который быстро увеличивает свои военные расходы начиная с 1985 г.14 Особо обозреватели указывают на повышение роли военно-морских вооружений КНР и Японии, рост значения которых оттеняется резко свернувшейся активностью Тихоокеанского флота России, корабли которого большую часть года проводят в своих портах15.
Проблема обеспечения стабильности в регионе приобрела новую актуальность как минимум в том смысле, что для широкого круга местных стран стала очевидна необходимость каких-то новых гарантий и механизмов, которые были бы способны компенсировать быстрое вымывание из региональных отношений фактора российского присутствия, объективно ограничивавшего пределы односторонних действий других региональных лидеров - США, КНР и Японии. Как отмечают американские исследователи Дэвид Йотц и Пол Милфорд, в регионе существуют «усиливающиеся настроения в пользу создания какого-то режима, способного заменить структуры безопасности эпохи холодной войны таким образом, чтобы можно было предупредить новую гонку вооружений и воспрепятствовать быстрому возвышению региональных военных держав, в особенности, Японии»16.
Проблема, однако, оказалась в том, что долгие годы американская политическая мысль, так же как и советская/российская, главным образом концентрировала усилия на попытках приложить европейские схемы стабилизации обстановки к восточно-азиатскому региону. Вера во всесилие и универсальную значимость европейского опыта и его превосходство была настолько сильна, что способность местной среды породить собственные ответы на, казалось бы, всеобщие и хорошо понятные вызовы даже не обсуждалась. Только кризис дерегулирования, обнаживший все слабости и пороки стабилизации международных отношений «по-европейски», заставил задуматься о том, что могут и должны существовать варианты обеспечения ее «по-азиатски».
Поиск этих гарантий и механизмов идет не по пути создания системы коллективной безопасности, как в Европе, а, скорее, по линии «мягкого», неинституционного сотрудничества на двусторонней, а в последнее время и многосторонней основах. Разница между европейскими и тихоокеанскими концепциями обеспечения стабильности заключается прежде всего в том, что первые тяготеют к логике сдерживания, жестко структурированных обязательств и отношений, союзов, массированному военному присутствию с ярко выраженной направленностью против того или иного потенциального противника. В АТР логика стратегов определяется, скорее, стремлением избежать конфликта при помощи диалога и укрепления доверия. Такой подход налагает гораздо меньше обязательств на военную политику стран-партнеров. Для восточно-азиатских стран стабильность подразумевала прежде всего упорядочение перемен, а не просто поддержание статус-кво.
Именно таким образом предлагает интерпретировать ситуацию уже упоминавшийся американский эксперт Томас Уилборн, который в своих рекомендациях по поводу политики администрации Б.Клинтона в АТР отметил: «С учетом динамичности азиатско-тихоокеанского района Соединенным Штатам необходимо утверждать видение стабильности, которое бы акцентировало инициируемые изнутри региона мирные перемены. Более того, такое понимание стоило бы применять на практике посредством оказания поддержки тем из региональных структур, которые как раз и пригодны для управления процессами этих региональных перемен при сохранении стабильности в АТР»17. Под таковыми автор подразумевает в первую очередь организации малых и средних стран - АСЕАН и Форум южной части Тихого океана. Логика Т.Уилборна тяготеет, разумеется, не к тому, чтобы возложить на эти группировки основную ответственность за поддержание региональной стабильности - для этого они слишком маломощны.
По его мысли, организации малых стран заслуживают поддержки, а их опыт - освоения Соединенными Штатами по нескольким причинам. Во-первых, потому, что в отличие от лидеров, опирающихся преимущественно на двусторонние связи, малые страны уже практически создали и теперь отлаживают механизм более или менее широкого диалога по вопросам безопасности. Следовательно, если принять за данность, что многосторонний подход вообще имеет в Восточной Азии перспективы, то политико-дипломатическое преимущество уже сегодня - за малыми странами. Во-вторых, местные государства смогли выработать и доказать жизнеспособность переговорной манеры, построенной на «мягких согласованиях» и консенсусах как формах дипломатического взаимодействия, в наиболее приемлемой для восточно-азиатской традиции манере; принятие такой формы диалога лидерами региона могло бы снять или существенно смягчить остроту проблемы «психологического отторжения» и почти естественной подозрительности, с которой малые государства, как правило, относятся к инициативам более сильных держав - будь то США, Япония или КНР. В-третьих, и эта мысль Т.Уилборну особенно дорога, организации малых стран свободны от «системного порока», присущего комплексу американских стратегических партнерств в АТР (от союзов с Японией и Южной Кореей до АНЗЮС), поскольку первые рассчитаны на достижение управляемости региональных сдвигов, а второй - главным образом на их предотвращение.
В современной литературе вопрос о будущем восточно-азиатской структуры стабильности является предметом достаточно оживленной полемики. В основном, как это было типично для предшествовавших двух десятилетий, противоположные мнения высказываются в рамках двух подходов - реалистического и моралистского18. Первые полагают, что в условиях падения роли старых лидеров (США и России) происходит быстрое движение региона в направлении «обычной» многополярности и что, следовательно, стабильность будет регулироваться в этой части мира, как и положено в схеме классического «баланса сил», через противостояние, взаимное сравнивание и конкуренцию новых и старых лидеров друг с другом и между собой. «Равновесие» региональной подсистемы может быть достигнуто в процессе такого взаимодействия, которое, по определению, окажется более или менее стихийным.
Моралисты, «как и положено», упрекая реалистов в абсолютизации национально-государственных устремлений отдельных государств и их конкуренции, предполагают, что стихийность в межгосударственном взаимодействии будет ограничена сознанием возрастающей «взаимозависимости» (прежде всего экономической) стран региона. Имеется в виду, что восточно-азиатские государства, по-видимому, включая КНР и Россию, исходя из важности своих торгово-хозяйственных отношений с США, Японией и между собой, станут стремиться избежать крупных конфликтов и в силу этого будут тяготеть во внешней политике к разумному самоограничению.
Думается, однако, что примирение между крайностями обеих точек зрения в конкретной ситуации Тихоокеанской Азии сегодня в принципе возможно в рамках структуралистского подхода. Смысл его в данном случае может состоять в допущении, согласно которому осознание взаимозависимости и важности интеграции само по себе вряд ли сможет ограничивать пробудившиеся (или просто проступившие на поверхность, «обнажившиеся», если воспользоваться геологическим термином) мотивации отдельных государств, если оно (осознание) не будет закреплено структурно.
При такой постановке вопроса важно различать его собственно структурный и организационный аспекты. Под структурным закреплением в этом случае понимается придание тем или иным составляющим внутрирегиональных межгосударственных связей (или всему их комплексу) характера устойчивой воспроизводимости. Если таковая присутствует - в организационно оформленном (японо-американский союз) или неформализованном (США-Тайвань) виде, - то и можно говорить о структурированности отношений. Причем, сама эта структурированность в оценочном смысле нейтральна - она может быть позитивной (отношения стран АСЕАН или российско-монгольские связи) или негативной (советско-китайские отношений в 70-х годах). Главный ее признак - устойчивая воспроизводимость. При таком понимании очевидно, что стабильность азиатско-тихоокеанской подсистемы будет зависеть от того, в какой мере устойчиво в региональных связях будут воспроизводиться отношения, основанные на стремлении практически сотрудничать в области экономики и избегать военных противостояний.
Роль ограничителя стихийности, таким образом, отводится не политической психологии как таковой, то есть пониманию важности интеграции и взаимозависимости (которая может быть различной не только у разных стран, но даже у разных правительств в рамках одной страны), но, скорее, определенным качественным сдвигам во внешнеполитических философиях отдельных государств, закрепленным многократно, устойчиво и органично воспроизводимой практикой кооперационного взаимодействия, преодоления «избыточного» национального самоутверждения, примата односторонних действий.
Специфика АТР в том, что организационное оформление тех или иных региональных связей в этой части мира, как правило, следовало за процессом практической структуризации отношений, а не опережало его - как это во многом происходило в 40-х и 50-х годах в Европе, где НАТО и ЕЭС складывались изначально, скорее, как своего рода развернутые планы западноевропейского сотрудничества, формальные институты, лишенные реальной наполненности. Попытка приложить такой «опережающий» проект к АТР (превратить Манильский пакт в эффективную структуру сдерживания) явно не удалась. Хотя элемент «опережающей оформленности» изначально присутствовал и в АСЕАН, в целом организационное оформление тех или иных отношений между странами региона происходило после того, как сами отношения достигали уже довольно высокого уровня структурированности.
Тот факт, что сегодня общерегиональной организации в АТР нет, - это, пожалуй, показатель незавершенности структурирования региональной подсистемы в целом. Но эта незавершенность не исключает наличия в ее рамках достаточно хорошо структурированных комплексов отношений - как оформленных, так и не оформленных (отношения КНР - АСЕАН, Россия - Тайвань) или оформленных частично (АСЕАН - страны Индокитая). Между этими комплексами как раз и структурируются сегодня общерегиональные отношения. Еще раз стоит подчеркнуть: они структурируются в том или ином виде во многом независимо или, во всяком случае, автономно по отношению к процессам создания тех или иных региональных организаций. Последние упрощают, конечно, процесс этого структурирования, снабжая его механизмами сопоставления и корректировки взглядов на проблемы регионального развития, но не заменяют его. В отличие от Европы, в региональных отношениях неформальное структурное начало сосуществует наравне с формализованным, не уступая ему по значимости. Потому и слабо оформленные отношения АСЕАН с КНР представляют собой сегодня ключевой элемент стабильности в восточно-азиатской подсистеме.
1 Robinson Th. Chinese Foreign Policy From the 1940s to the 1990s // Chinese Foreign Policy. См. примечание 20, p. 565-566. 2 Кокусай хикаку кэйдзай еран. 1995. (Статистика международных сравнений. 1995). Токио: Кэйдзай кохо сэнта, 1994. C. 11. 3 Sino-American Relations. Vol. 19. N 4 (Winter 1993). P. 6-7. 4 Кокусай хикаку кэйдзай еран. C. 44. 5 Chan St. East Asian Dynamism. Growth, Order and Security in the Pacific Region. Boulder: Westview Press, 1993. P. 1-3. 6 Ray R. Australia’s Stratigic Approach // NATO Review. N 3 (May 1995). P. 25. 7 На максималистских оценках экономических возможностей КНР, в частности, строится стратегическое планирование Австралии. См.: Ray R. Op. cit. P. 25-26. Критический разбор подобных взглядов дается Полoм Кругманом, работа которого посвящена сравнительному анализу «экстенсивных» моделей индустриального роста Советского Союза в 50-х годах и КНР в 90-х. См.: Krugman P. The Myth of Asia’s Miracle // Foreign Affairs. Vol. 73. N 6 (November/December 1994 ). P. 62-78. 8 Antolik M. Russia Reasserts Its Position in Asia // Ukrainian Quarteuly. Vol. L. N 2 (Summer 1994). P. 153. 9 См., напр., обширный обзор стратегической ситуации в АТР, сделанный корреспондентом газеты «The Straights Times» по заказу японской газеты «The Japan Times» (1995, January 17. P. 19). 10 Martin L. The Changing Role of the US in Global Order // Prospects for Global Order. Vol. 2. P. 90. 11 Qin Yongchun. US-Russian Partnership and Its Implications for Northeast Asia // The Korean Journal of International Studies. Vol. 24, N 3 (Autumn 1994). P. 305. 12 Российская печать довольно осторожно комментировала события в Синьцзяне, по-видимому, опасаясь на этот раз спровоцировать болезненные реакции одновременно и КНР, и центрально-азиатских стран СНГ. Тем не менее, сообщалось о жертвах (около 200 человек погибших) в ходе столкновений участников протестов с правительственными силами. См., напр.: Ротарь И. Столкновения, вероятно, будут повторяться // Независимая газета. 1997, 28 февраля; Соколов В. Волнения в Китае стихают. По некоторым сведениям в Синьцзян-Уйгурском районе погибло около 200 человек // Независимая газета. 1997, 14 февраля. Из более подробных аналитических работ см. публикацию в турецком журнале «Eurasian Studies» (Warikoo K. Ethnic Religious Resurgence in Xinjiang // Eurasian Studies. Vol. 2. N 4. Winter 1995/96. P. 30-42), а также работу французского исследователя: Kellner Th. La Chine et les republiques d’Asie Centrale: de la defiance au partenariat // Cahier d’etudes sur la Mediterranee orientale et le monde turco-iranien. N 22. Juillet-decembre 1996. P. 277-313. 13 См. мнение австралийских экспертов в «NATO Review» (N 3. May 1995. P. 28). 14 Например, согласно точке зрения Джеймса Ричардсона (тоже австралийского специалиста). См.: Richardson J. Asia-Pacific. The Case for Geopolitical Optimism // Survival. N 38 (Winter 1994/1995). P. 35. 15 См.: Da Cunha D. Sailing Toward New Naval Balance of Power // The Japan Times. 1995, January 17. P. 19. 16 Youtz D., Milford P. A Northeast Asian Security Regime / Institute for East-West Studies. Public Policy Paper. N 5. New York: Praeger, 1992. P. 16-17. 17 Wilborn T. Stabitity, Security Structures... P. V. 18 Сводный обзор этих взглядов отчасти представлен в работе известных европейских специалистов Барри Бузана и Джеральда Сигала. См.: Buzan B., Segal G. Rethinking East Asian Secutity // Survival. Vol. 36. N 2 (Summer 1994). P. 3-21 (особ. p. 3-4).
Этот блок отношений представляется для региональной стабильности ключевым в том смысле, что от его устойчивости и поступательного развития зависит общерегиональная обстановка.
Во-первых, географически отношения Китая с новыми индустриальными и индустриализирующимися странами занимают в Восточной Азии центральное положение, тогда как, например, мощные блоки политических отношений США с Японией и Южной Кореей сконцентрированы прежде всего в северной части региона (Северо-Восточная Азия).
Во-вторых, в силу опережающих темпов роста экономик КНР и малых государств, именно с их хозяйственным взаимодействием как между собой, так и с региональными экономическими гигантами - Японией и США - связываются перспективы дальнейшего повышения роли АТР в международных экономических отношениях.
В-третьих, с точки зрения реальности региональных угроз, отношения континентального Китая с его малыми южными и юго-восточными соседями наименее «зарегулированы» юридически и политически; имеющиеся в этой части взаимно налагающиеся территориальные притязания (на о-ва Спратли, включающие в себя группу Парасельских о-вов, например, одновременно претендуют КНР, Тайвань, Вьетнам, Малайзия, Филиппины и Бруней; из них на Парасельские острова, в частности, реально контролируемые КНР, претендует Вьетнам1) остаются вне рамок переговорных процессов и являются потенциально более дестабилизирующими, чем «устойчиво неподатливые» территориальные споры КНР с Японией (из-за архипелага Сэнкаку), Японии с Россией (Южные Курилы)2, Южной Кореи и Японии (о-ва Такэсима /Токто/)3 или даже пограничные разногласия Китая с Вьетнамом, а также с Россией и центрально-азиатскими странами СНГ4.
Важно, что, будучи «ядром» стабильности в регионе, отношения по линии КНР - малые и средние страны практически не обладают потенциалом саморегулирования, самогашения, самостабилизации. Иначе говоря, стабильность внутри «ядра», то есть непосредственно между Китаем и его более слабыми соседями, основывается, по существу, только на «доброй воле» сторон или, возможно, точнее было бы сказать, на отсутствии готовности каждой из сторон проводить более напористый курс в территориальном споре; причем сдержанность малых стран определяется осознанием их слабости по отношению к КНР, а осторожность Китая - необходимостью учета позиций и возможных реакций не столько его непосредственных оппонентов в споре, сколько внешних держав - США, Японии, а также России.
При такой структуре взаимных отношений оказывается, что хотя «ядром» стабильности в Восточной Азии являются отношения КНР с АСЕАН и НИС, сама эта стабильность во многом гарантируется наличием «внешней оболочки» ядра, под которой понимается система американского стратегического присутствия в АТР в ее взаимодействии как непосредственно с КНР, так и с Россией, которая в структурном смысле способна быть едва ли не единственным серьезным противовесом Китаю с севера.
При таком понимании региональной структуры, центральное место в которой постепенно переходит к местным странам (из них наиболее сильной и влиятельной может оказаться КНР), легко объяснимым становится возросший в 90-х годах интерес малых и средних стран к отношениям с Москвой и их беспрецедентное для последних двух-трех десятилетий стремление сохранить российское участие (если не присутствие) в качестве стабильного компонента региональных политических, стратегических и даже экономических отношений.
Усиление позиций Китая в международных отношениях в Восточной Азии не имеет аналогов для всего послевоенного периода. Некоторая категоричность такого заключения - впрочем, почти всеобщего как в российской науке, так и в зарубежной - в какой-то мере, возможно, связана с подсознательным соотнесением КНР с ее историческими соперниками в регионе, главный из которых, Россия, сегодня переживает один из наиболее сложных этапов своей истории, сопряженный с явным ослаблением российских позиций по отношению к Китаю.
Однако прежде всего, разумеется, возрастание значения китайского фактора определялось превращением Китая в один из наиболее динамичных, и в этом смысле перспективных, центров экономического развития в азиатско-тихоокеанском районе, а также, сообразно тому, существенным возрастанием материального и политико-психологического потенциала КНР для проведения энергичной внешней политики с ориентацией на расширение сферы китайского влияния и присутствия в зоне его исторического, культурного, демографического, хозяйственного и политического преобладания.