284
XX ВЕК
гонистические, буквально враждебные силы. Дух выступает здесь как метафизический паразит, который вонзается в жизнь и душу, чтобы разрушить их.
С точки зрения виталистского учения о ценностях, которое отличается, мягко выражаясь, крайним панромантизмом, именно этот прогрессирующий процесс разрушения является определяющим для развития всей нашей, так называемой «мировой истории» на протяжении многих тысячелетий. По этой концепции человеческая концепция представляет собой всего лишь неизбежный процесс умирания смертельно раненного вида, получившего смертельное ранение еще при рождении; вида, который уже по самому своему происхождению, во всяком случае, в европейской разновидности «человека разумного» — это какая-то ошибка жизни. То, что этот патогенный, уверенно ведущий к смерти процесс длится уже 10 тыс. лет — («Дух от рождения страдает») свидетельствует отнюдь не опровержению теории! Ведь 10 тыс. лет в истории одного вида значат меньше, чем восьмидневная болезнь в жизни индивида, когда констатируют, что пациент тихо скончался! Процесс отмирания данной линии жизни, тупиковой ветви той аномальной формы жизни, которая названа человеком, проходит через точно такие же фазы, как и любое живое существо, которое возникает, стареет и умирает: это непрерывная борьба, и отступление жизненной силы перед лицом механизмов, закономерно возникающих в живом организме в старости. Однако механизм, который все больше «опутывает» человечество и все больше грозит его ухудшить, создает тот самый космос цивилизации, который развивается по собственным законам и постепенно выходит за пределы человеческого духа и воли и становится неуправляемым. Этот переход от поступков по велению души к постановке осмысленных целей, от инстинктивного поведения к сознательному волеизъявлению, от общинной формы жизни к обществу (Ф.Теннис), от естественного «органического» мировосприятия к «механическому», от символа к понятию, от родового общинного строя к воинственному государству, разделенному на классы, от первобытных религий к духовным религиозным установлениям, от магии к позитивной технике, от метафизики символов к позитивной науке — все эти шаги, согласно рассматриваемой теории, это всего лишь определенная последовательность фаз на столбовой дороге смерти, которая является общей целью человечества, но достигается разными народами в разное время. И не только с точки зрения своего бытия и существования, но
285
XX ВЕК
и в плане метафизических познавательных сил, человек, согласно этой теории, больше потерял, чем приобрел. Ближе всех к метафизической действительности стоит дионисийский инстинктивный человек, который представляет собой диаметральную противоположность греческому изобретению («человек разумный»); дионисийский человек в противоположность аполлонийскому идеалу выступает как человек, пытающийся в едином жизненном порыве отказаться с помощью особых технических средств от духа — искусителя, деспота и узурпатора человеческой жизни, чтобы восстановить утраченное единство с природным миром и свою способность отражать этот мир.
Не стоит дальше останавливаться на явно ошибочных положениях этой концепции, которая, однако, не менее фундаментально обоснована, чем идеи позитивистских и идеологических теоретиков. Однако необходимо сказать несколько слов о духовно-историческом происхождении этой концепции. Ее духовными предками являются Савиньи, поздние гейдельбергские романтики, а также ныне ставший столь влиятельным Бахофен1. Крестным отцом является также Шопенгауэр с его интуитивной метафизикой воли (невзирая на его антидионисийскую, индийскую и христианскую личностную оценку этой воли); и Ницше, который в «дионисийском пессимизме», особенно в третий период жизни своей, осуществил положительную переоценку воли к жизни; в определенном смысле просматриваются связи с А.Бергсоном, а также с современным направлением психоанализа.
Однако никогда представители новой антропологической философии не были компиляторами идей своих предшественников или современников, их работы преисполнены исследовательского начала и отличаются творческой самостоятельностью. Ведь старые романтики в своем средневековом почтении к виталистскому панромантизму идут на такие уловки и маневры, что, кажется, легче было бы уж вернуться назад к делювиальному «человеку разумному»! Воистину заслуживает удивления, что исследователи самых разных научных школ и представители разных областей знания абсолютно независимо друг от друга пришли к очень сходным выводам. Среди таких исследователей
'См. кн. Г.А.Бернулли (очень интересная книга и культурный документ о Бахофене и символах природы)
286
XX ВЕК
я должен назвать Людвига Клагеса — самобытного философа и психолога этого антропологического направления; Эдгара Даке — палеогеографа и геолога; этнолога Лео Фробениуса; Освальда Шпенглера, как историка, и Теодора Лессинга1; а также упомянуть о так называемой фикционалистской теории познания Х.Файхингера, которая также создала некоторые основания для новой панромантической антропологии. По Файхингеру, человек в духовном смысле — это прежде всего «животное, создающее полезные фикции жизни». С точки зрения логики рассуждений о предметах теории Л.Клагеса и Файхингера во многом сходны, хотя оценки у них совершенно разные2.
Если сравнить своеобразные концепции человека (которые до сих пор не получили распространения нигде, кроме Германии) с христианско-теологической, рационально-гуманистической («человек разумный») и позитивистской теорией, а также соответствующими односторонними натуралистическими теориями влечения, то обнаруживаются малопривлекательные черты сходства и отличия. Хотя дионисизм отрицает все духовные, спиритуалистские религии, в равной мере иудейскую и христианскую, — во всяком случае ему претит идея разумного Бога-творца, так как именно ему разум представляется искусителем, раздирающим тело и душу, — зато идея при грехопадении неожиданно сближает дионисизм с христианской антропологией, особенно в той форме, которая выражена у Августина. Однако для концепции дионисизма важным является не факт падения некогда жившего «человека», не в том вина, что он (этот «человек») совершил грехопадение, а в самом факте, что он сам есть «человек разумный».
V
И вот, наконец, последняя, пятая, бытующая сегодня концепция человека! Она также имеет своеобразные исторические представления; она до сих пор мало известна, даже, вероятно, меньше, чем только что рассмотренная. Если в последней из вышеприведенных концепций человек или как минимум, «человек разумный» (а ведь в западноевропейской духовной культуре в целом человек идентифицируется именно с «человеком разумным») в определенной мере получает уничижительную ок-
287
XX ВЕК
раску как «душевное животное», то пятая концепция, наоборот, возносит человека и его самосознание на небывалую, головокружительную высоту. «Мерзость и смертельный стыд» -слова, которыми Ницше обозначает человека в «3 а р а т у с т р е», могут прийти на ум, только если имеется для сравнения недосягаемый образец сверхчеловека, идеал ответственного и счастливого господина, творца, который и оправдывает само существование Земли, кого называют человечество, народ, история, мировой процесс. Человеку Ницше выступает как высшая ценность бытия, и такая оценка имеет, разумеется, эмоциональный импульс, и исходит из чувств. Последняя же антропологическая концепция берет на вооружение ницшеанского сверхчеловека, но подводит под него рациональный фундамент. В строго философском ракурсе это делают прежде всего два философа, которые вполне заслуживают, чтобы их имена получили широкую известность: это Дитрих Генрих Керлер и Николай Гартман, который дал миру блистательную и глубоко обоснованную в философском смысле «Этику» — чистое воплощение вышеизложенных идей1.
Как Д.Н.Керлер, так и Н.Гартман выступают с позиций атеизма, образующего базис их новых идей о человеке, который ни в какое сравнение не идет с атеизмом Ницше и европейского сознания в целом. Я обычно называю эту позицию постулирующим атеизмом во всей его серьезности и ответственности. О чем это говорит? Во всех прежних атеистических воззрениях (в широком смысле слова) материалистов, позитивистов и т.д. бытие Бога подразумевалось как желательное, но либо не доказанное, либо прямо или косвенно непостижимое, либо опровергнутое историческим процессом. Кант, который считал, что он своей нау-1 кой опровергает доказательство бытия Божьего, на деле просто! заменяет идею разума о Боге соответствующим предметом — а| именно, «всеобщим постулатом практического разума». В этой! новой концепции дело идет несколько дальше: может быть, говорится здесь, в теоретическом смысле можно допустить существование какой-то первоосновы мира, сущности в себе; однако никто не знает, в чем суть этого неизвестного, рациональные ли у, него основания или иррациональные, теистические
288
XX ВЕК
или пантеистические и т.д. Но независимо от знания или незнания имеет решающее значение то, что бог не может и не должен существовать, чтобы обеспечить смысл человеческого существования или ответственность и свободу. Ницше высказал мысль, которую редко кто понимает до конца: «Если бы существовали боги, то как бы я смог пережить тот факт, что я не Бог; следовательно, богов нет». Здесь постулируется атеизм, который диаметрально противоположен постулятивному теизму Канта. Этот «постулятивный атеизм ответственности» достигает своего апогея в 21-й главе «Этики» Н.Гартмана, озаглавленной «Теология ценностей и метафизика человека», где автор, пытаясь дать атеизму строго научное обоснование, заявляет: только в механическом, то есть лишенном теологии мире может возникнуть и существовать свободное нравственное существо, «личность». А в мире, который спроектирован и построен по плану Божеством, или где Бог в каком угодно смысле властвует над человеком и его будущим, сам человек как моральное существо исчезает, перестает существовать как личность. «Поэтому приходится выбирать: либо целесообразность природы и бытия в целом, либо целесообразность человека». Или еще: если человек по своей сущности тождественен самому миру (а это предложение, считает Гартман, заложено во всех прежних религиях), то утрачивается своеобразие человека в его космическом положении, так что человек лишается своих прав на уникальность. При этом не механизмы, не причинная детерминация отнимает у него эти права, напротив, машины дают ему средство, чтобы воплотить в действительность идеи и ценности идеального бытия. Более того, техника становится инструментом, обеспечивающим его суверенность и свободу в принятии ответственных решений. А любое предвидение, предопределение свыше уничтожает человека как такового. Генрих Керлер однажды (в частном письме к автору) еще решительнее выразил эту мысль: «Зачем мне знать основу мира, коль скоро я, как моральное существо, точно знаю, что такое хорошо и как я должен себя вести? Если существует основа мира, которая совпадет с моим представлением о добре, я буду уважать ее как /фуга; если же она не совпадет с моими представлениями, то плевать мне на нее, даже если она уничтожит меня и мои цели как существующей сущности.» Здесь надо заметить, что в этой формуле «постулирующего атеизма» отрицание Бога не уменьшает самостоятельности и свободы человека, не снимает с него ответственности, а, напротив, воспринимается как стремление
289
к максимальному восхождению к ответственности и суверенности человека. Ницше первым понял до конца (и не только осознал, но и прочувствовал до глубины души) все следствия из формулы «Бог умер». Ведь ему можно умереть только, если жив сверхчеловек, — тот, кто сверхбожественностью являет собой единственное оправдание смерти Бога. То же мы находим у Гартмана, когда он говорит: «Основные свойства Бога (предопределение и провидение) нужно перенести на человека». При этом следует подчеркнуть, что речь идет не о том человечестве, в котором у Конта человек выступает как «великое существо», а о личности, причем такой личности, которая в максимальной степени обладает благоразумием, глубиною, чистотой, силой воли и чувством ответственности. Для такого рода личности, самоценной и блестящей, человечество, народы, история больших общностей являются лишь окольным путем для ее самовыражения. Личность подобного рода покоится на почитании любви, обожании, с которыми некогда люди относились к своему Богу и своим богам. У обоих философов — Керлера и Гартмана личность оказалась в полной изоляции, без всяких связей, предоставлена себе самой в пространстве между двумя порядками бытия, из которых один — это мир машин и механизмов, а другой — царство объективных ценностей и идей, не положенных на какой-либо живой духовный логос. Человек не может применить свое мышление и волю так, чтобы придать мировому процессу направленность, смысл и цель. Ему не на что опереться: ни Бог, ни другие, заменяющие Бога «фетиши» — «тенденции», «развитие», «история», или любого рода «коллективная воля» не подскажут ему, что делать или чего не делать.
А как же эта антропология относится к истории? На этот вопрос пытается ответить Курт Брейзиг в своей новой работе по истории. И даже если этот ответ кому-то представляется ошибочным (как автору) — все равно нельзя не признать, что само исследование значительно углубляет онтологические и аксиологические представления о персонализме. Брейзиг не отрицает коллективных сил истории, как это делают, например, Трейчке и Карлейль, утверждая, что «люди делают историю»; но источник движения он усматривает в личностной причинности. Однако основное влияние новой антропологии на историческую науку оказали представители кружка Стефана Георга, которые всерьез озабочены историческими проблемами. Особенно хочу привлечь внимание к работам Ф.Гундольфа о Шекспире, Гете, Цезаре, Георге, Гельдерлине, Клейсте и т.д.
290
XX ВЕК
На почве этой антропологии история создает монументальное повествование о «духовном образе» замечательных людей (героев и гениев), или, словами Ницше, — галерею, в которой представлены «высочайшие образцы» человеческого рода (1.133—152).
ХX ВЕК