Я лишь сейчас, в сей миг, а он Всегда: пространства завсегдатай, подошвами худых сандалий осуществляет ход времен вдоль вечности и косогора.
[Ахмадулина 1983: 16]
Тот же мотив вечного страннического прообраза поэта открывает книгу «Сад»:
«Я свойство дороги, черта и подробность. Зачем сочинитель ее жития всё гонит и гонит мой робкий прообраз в сюжет, что прочней и пространней, чем я?» [Ахмадулина 1987: 5]
Именно родственная связь с всеведущим пространством может быть залогом самости поэта:
Приёмыш я иль вовсе сирота со всех сторон глядящего пространства? [Ахмадулина 1983: 40]
Тяготение к слиянию с пространством развивается вплоть до самоотождествления с высшей бытийной инстанцией. Повторим уже процитированную важную строчку: «Я свойство дороги, черта и подробность» [Ахмадулина 1987: 5]. Тот же мотив слияния с пространством развивается в стихотворении «Скончание черемухи-1»: Округой округлясь, мои простёрты руки» [Ахмадулина 1987: 41]. Поэт видит себя лишь частью пространства, выражающего в своем многообразии явлений некую высшую волю:
Трезубец воли, скрытой от меня, связует воды, глыбы, времена со мною и пространство образует. [Ахмадулина 1987: 119].
Возвращаясь к мысли о том, что в перспективе движения Ахмадулиной к христианству, предположим, что «трезубец воли», объединяющий мир и человека в гармоничном единстве пространства, может быть интерпретирован в этом стихотворении («Не то, чтоб я забыла что-нибудь...) как метафора идеи троичности. Хотя в этом образе неустранимы и аллюзии античной мифологии. В больничном цикле книги „Сад“ Ахмадулина вспоминает пастернаковские „строки про перстень и футляр“ [Ахмадулина 1987: 71] как выражение благодарной врученности себя чему-то высшему и большему и метонимией видимой воплощенности этой воли становится обнимающее человека «пространство».
В мире стихов периода, который мы обсуждаем, поэт у Ахмадулиной является своего рода говорящим (или пишущим) органом пространства, его «раболепным урочищем». Это ощущение замечательно выражено в стихотворении «Скончание черемухи-1»:
Благодарю тебя за странный мой удел быть контуром твоим, облекшим неизвестность, подробность опустить, что родом из людей, и обитать в ночи, как местность и окрестность. [Ахмадулина 1987: 42]
Все эти здесь и выше процитированные выражения самоопределения в формах слияния с пространством являют формулу существования лирического субъекта, субъекта поэтической речи в системе поздней Ахмадулиной. «Я» существует здесь в благодарном сознании своей малости и зависимости, как функция пространства или, по крайней мере, как некто, принимающий власть пространства, волю его стихий и чувствующий «пульс слежавшихся энергий» в валунах финского взморья [Ахмадулина 1987: 105]. Бродский точно отметил, что хотя по традиции русской романтической линии Ахмадулина не лишена нарциссизма «гораздо в меньшей степени он направлен на выбор той или иной самодовольной позы менее всего гражданственной» [7].
В среде таких интуиций творчество, поэзия и становится, вернемся к определению Быкова, «безвольным» медиумическим актом трансляции высшей воли или энергии. Словно бы предвосхищая движение своей поэтики, Ахмадулина писала в эссе о Винокурове: «Художник всегда подлежит мощной диктовке пространства, звездопаду сторонней музыки, от которого некуда спрятать голову. В этом поединке исполнитель не всегда поспевает за указкой великого дирижера» [Ахмадулина 2011: 386, 387]. Не поспевать за волей дирижера не значит быть неточным, просто это точность другого рода: точность бесконечного приближения к тайне.
Этой стратегии и следовала Ахмадулина в поэтической речи. Пластика и просодия ее стихов 1980-х годов создается энергией вглядывания, всматривания, подчинения себя созерцаемому объекту, конкретнее местности: оврагу, саду, дороге, валунам... Иными словами, воле пространства, которой она себя вверяла. Поэт становится медиумом течения стиха-пространства. Ахмадуллина не случайно ощущает стих как материю, изоморфную пространству, «взаимность» которого обеспечивает подлинность творчества:
<...>
мне сладостно ловить взаимность всего, что вижу в этот миг.
Коль похвалю себя дорога довольна тоже, ей видней, в чем смысл, еще до слов, до срока: ведь все это на ней о ней. <...>
Я в ней строка, она страница. [Ахмадулина 1987: 33]
Подобное отождествление стиха с пространством постоянный мотив Ахмадулиной: «при мартовской луне чернела одиноко как вехи сквозь метель простертая строка» [Ахмадулина 1983: 61]. Или еще буквальнее: «Шесть километров вдоль одной строки: // бег-бред ночной по паршинской дороге» [Ахмадулина 1987: 45].
Замечательно это ощущение тождества стиха и стихии выражено в стихотворении «Ревность пространства», в обращении к этой высшей инстанции:
Уж если ты себя творишь само,
скажи: в чём смысл? в чём тайное веленье?
Таруса где? где Паршино-село?
Но, скрытное, молчит стихотворенье.
[Ахмадулина 1983: 51-52]
Непостижимое, само себя творящее пространство и есть стихотворение высшего порядка. Но это бесконечное стихотворение молчит, поэтому и стихи поэта, обращенные к нему, избегают афористических сентенций, они лишь, длясь, вторят движению бесконечного приближения к тайне пространства.
В пользу связи категории пространства с этой особенностью поэтической речи Ахмадулиной можно привести дополнительные аргументы, рассматривая реализуемую в них структуру коммуникации и учитывая характер их адресата: «нежность к пространству» остается «безответной» [Ахмадулина 1983: 2]. Опираясь на классическую модель Романа Якобсона, можно предположить, что стратегия поэтической коммуникации Ахмадулиной заключалась в дополнительном акценте на так называемой фатической функции речи [Якобсон 1975: 201]. В этом случае, как известно, самоценным предметом заботы говорящего оказывается поддержание контакта адресанта с адресатом, то есть само по себе дление процесса речи. В случае Ахмадуллиной с ее адресатом, безмерно превосходящим субъект речи и заведомо «безответным».
Размышляя о коммуникативной природе и поэтике молитвы, В.А. Мишланов заметил, что «отсутствие реальной обратной связи („безответность“ А. В.) сближает молитву с <...> поэтическим <...> произведением» и что поэтическая и фатическая функции языка близки и друг другу сопутствуют. «Всякое эстетически ориентированное словесное творчество» (поэтическая функция по Р. Якобсону А. В.), по мнению В.А. Мишланова, «может быть отнесено к фатике языка, ибо имеет целью „общение для души“» [Мишланов 2003: 292].
Именно отсюда, из сдвига речевой интенции в сторону фатики, исходит кажущаяся избыточной с позиции референции поэтическая ткань ахмадулинских стихотворений и сама установка на их длительность, протяженность. В сущности, приведенное соображение коррелирует с мыслью Бродского о том, что Ахмадулина «скорее плетет свой стих, нежели выстраивает его вокруг центральной темы, и стихотворение, после четырех или того меньше строк, расцветает, существует почти самостоятельно, вне фонетической и аллюзивной способности слов к произрастанию» [Бродский http].
Завершая анализ семантики и функций категории пространства, поставим вопрос: к каким в историко-литературной ретроспективе корням восходит ахмадулинская интуиция пространства, ее «нежность к пространству»? Ответ в общем-то достаточно очевиден в значительной степени к поэзии Пастернака. «Нежность к пространству» у Ахмадулиной это, в сущности, творческий парафраз пастернаковской «любви пространства», которую как высшую милость может заслужить поэт. Не случайно Ахмадулина цитирует эту ключевую для нее пастернаковскую строку в своем эссе о Чиковани: «Обремененный лишь легкостью силуэта, он имел много удобств и преимуществ для того, чтобы „привлечь к себе любовь пространства“: оно само желало его, втягивало, само трудилось над быстрым лётом его походки и теперь совершенно присвоило, растворило в себе. Эта выдумка поэтов о „любви пространства“ применительно к ним самим совершенная правда» [Ахмадулина 2011: 374, 375]. Характерно, что из единичных случаев использования лексемы «пространство» в стихах до середины 1970-х два из них мы встречаем в стихах, посвященных Пастернаку «Памяти Бориса Пастернака» (1962) и «Метель» (1968), где Пастернак предстает как поэт, заслуживший «любовь пространства»:
Не потому ль, в красе и тайне, пространство, загрустив о нём, той речи бред и бормотанье имеет в голосе своем. [Ахмадулина 2009: 248-249].
Речь, разумеется, идет не об отдельных цитатах. В своих стихах второй половины 1970-х 1980-х годов Белла Ахмадулина глубоко усвоила традицию генерализации идеи пространства в ее пастернаковском изводе, но придала ей исключительно индивидуальное звучание.
Анализ категории пространства у Пастернака в сопоставлении с пространственными интуициями Андрея Белого [Абашев 2009] показал, что генерализация категории пространства в поэзии отразила характерный для всей культуры ХХ века рост интереса к феномену пространства, его проблематизацию. Внимание к пространству проявилось во всех сферах духовной деятельности от философских и научных концепций до искусства и политики. Этот процесс отразился и в эволюции языка русской поэзии, особенно интенсивно у Андрея Белого, Осипа Мандельштама и Бориса Пастернака.
Что касается Пастернака, то у него семантически пространство отличается повышенной интенсивностью, по-тютчевски избытком жизни. Оно пьяное [Пастернак 2003: 365], спит, дымится [Пастернак 2004: 99] и забывается в трансе [Пастернак 2003: 200]. Пространство переживается Пастернаком как средоточие и источник непрерывного жизненного брожения. И поэтому естественно, что наиболее сильным и явным определением пространства у Пастернака становится высшее выражение жизни любовь. Пространство, эта колыбель бытия, у Пастернака пронизано дыханием эроса: «Известно ли, как влюбчиво / Бездомное пространство»? [Пастернак 2003: 292]; «Пространство спит, влюбленное в пространство» [Пастернак 2004: 11]; «Виденья влюбленного пространства» [Пастернак 2004: 11].
Эрос пространства не беспредметен, он обращен к человеку. Ответом на «любовь пространства» [Пастернак 2004:150] становится слово поэта, создающее новую символическую вселенную.
Так и у Беллы Ахмадулиной источником поэтического творчества становится «нежность к пространству»:
Мне жаль снегов, мне жаль себя в снегах,
Оки во льду и полыньи отверстой, и радости, что дело не в стихах, а в нежности к пространству безответной. [Ахмадулина 1983: 2]
Литература
1. Абашев, В. В. Андрей Белый и Борис Пастернак (заметки к сравнительной поэтике пространства) / В. В. Абашев // In Memoriam: Иосиф Васильевич Трофимов. Daugavpils: Daugavpils Universitatis Akademiskais Apgads«Saule», 2009. S. 98-106.
2. Алешка, Т. Творчество Б. Ахмадулиной в контексте традиций русской поэзии / Т. Алешка. Минск: РИВШ БГУ, 2001. 125 с.
3. Ахмадулина, Б.А. Тайна. Новые стихи / Б.А. Ахмадулина. Москва: Советский писатель, 1983. 128 с.
4. Ахмадулина, Б.А. Сад: Новые стихи / Б.А. Ахмадулина. Москва: Советский писатель, 1987. 160 с.
5. Ахмадулина, Б.А. Друзей моих прекрасные черты... / Б.А. Ахмадулина. Москва: Астрель; Олимп, 2009. 507 с.
6. Ахмадулина, Б.А. Ночь упаданья яблок / Б.А. Ахмадулина. Москва: Астрель; Олимп, 2010. 511 с.
7. Ахмадулина, Б.А. Пуговица в китайской чашке / Б.А. Ахмадулина. Москва: Астрель; Олимп, 2011. 637 с.
8. Бродский, И. Зачем российские поэты?.. / И. Бродский. URL: http://iosif-brodskiy.ru/proza-i-esse/zachemrossiiskie-poety-1977.html (дата обращения: 16.02.2020). Текст: электронный.
9. Быков, Д. Я проживу. Белла Ахмадулина (1937-2010) / Д. Быков. URL: http://modernproblems.org.ru/memo/290-dmitrybykov.html?start=11 (дата обращения: 16.02.2020). Текст: электронный.
10. Зубарева, В. «Я утаю и не предам перу»: тайна зеркальных дат в поэзии Беллы Ахмадулиной / В. Зубарева // Новый филологический вестник. 2015. №2 (33). С. 119-130.
11. Ильин, И.А. О тьме и просветлении. Книга художественной критики. Бунин-Ремизов-Шмелев / И.А. Ильин. Мюнхен, 1959. 196 с.
12. Кублановский, Ю. «Тайна» Беллы Ахмадулиной / Ю. Кублановский // Грани. 1984. №131. С. 291-293.
13. Лубенская, С. О поэтическом языке Беллы Ахмадуллиной / С. Лубенская // Russian Literature. 1985. Vol. 17, Issue 2. P. 157-182.
14. Михайлова, М.С. Концепт сада и метафора «цветочного» времени в книге Беллы Ахмадулиной «Сад» / М. С. Михайлова // Культура и текст: в 3 т. Санкт-Петербург Самара Барнаул: Изд-во БГПУ, 2005. Т. 1. С. 192-197.
15. Михайлова, М. С. Поэзия Беллы Ахмадулиной: динамика лирической книги: специальность 10.01.01 «Русская литература»: автореф. дис. ... канд. филол. наук / Михайлова М.С. Барнаул, 2008. 22 с.
16. Мишланов, В.А. Молитва как речевой жанр / В.А. Мишланов // Прямая и непрямая коммуникация: сборник научных статей. Саратов: Колледж, 2003. С. 290-302.
17. Пастернак, Б.Л. Полное собрание сочинений: в 11т. / Б.Л. Пастернак. Москва: Слово/Slovo, 2003. Т. 1: Стихотворения и поэмы 1912-1931. 576 с.
18. Пастернак, Б.Л. Полное собрание сочинений: в 11т. / Б.Л. Пастернак. Москва: Слово/Slovo, 2004. Т. 2: Спекторский. Стихотворения и поэмы 1930-1959. 528 с.
19. Шаповалова, И. В. Индивидуально-авторская репрезентация концепта «пространство» в идиолекте Беллы Ахмадулиной / И. В. Шаповалова // Науковий часопис НПУ імені М. П. Драгоманова: збірник наукових праць. Серія 9. Сучасні тенденції розвитку мов. Киев: Вид-во НПУ ім. М. П. Драгоманова, 2011. Вип. 6. С. 204-208.
20. Якобсон, Р. Лингвистика и поэтика / Р. Якобсон // Структурализм: «за» и «против». Москва: Прогресс, 1975. С. 193-230.
21. Ketchian, S. Poetic Creation in Bella Axmadulina / S. Ketchian // The Slavic and East European Journal. 1984. Vol. 28, №1. P. 42-57.
22. Ketchian, S. Bella Akhatovna Akhmadulina / S. Ketchian // Reference Guide to Russian Literature. Routledge: London and New York, 1998. P. 85-89.
References
1. Abashev, V. V. (2009). Andrei Belyi i Boris Pasternak (zametki k sravnitel'noi poetike prostranstva) [Andrei Belyi and Boris Pasternak (Notes on the Comparative Poetics of Space)] In In Memoriam: Iosif Vasil'evich Trofimov. Daugavpils, Daugavpils Universitatis Akademiskais Apgads «Saule», pp. 98-106.
2. Akhmadulina, B. A. (1983). Taina. Novyestikhi [Secret. New Poems.]. Moscow, Sovetskii pisatel'. 128 p.
3. Akhmadulina, B. A. (1987). Sad: Novye stikhi [The Garden: New Poems]. Moscow, Sovetskii pisatel'. 160 p.
4. Akhmadulina, B. A. (2009). Druzei moikh prekrasnye cherty... [My Friends are Beautiful Features]. Moscow, Astrel', Olimp. 507 p.