Материал: Венгеров С.А.. Провозвестники гусситского движения

С. А. Венгеров. «Провозвестники гусситского движения»

ших членов римского духовенства, и притом человек принадлежащий к числу самых знаменитых историков своего времени, проводя параллель между Гуссом и мудрецами древности, пальму нравственного превосходства отдает чешскому проповеднику, то значит решительно никакого другого вывода из такого сравнения сделать нельзя, не погрешивши самым вопиющим образом против истины. Но тем не менее мы не можем ограничиться отзывом Энея Сильвия, потому что он не отметил одной черты, крайне важной для полной оценки нравственного величия Гусса. Дело вот в чем. Припомните только, во имя чего умирали или готовы были умереть «мудрецы древности», или христианские мученики, или, наконец, более поздние жертвы людской гнусности, Галилей, например. От всех этих людей требовали полного отречения от своего нравственного я, – требовали, чтоб они признали ложью весь нравственный мир свой, все свои идеалы и стремления. Таким требованием их ставили вот в какое положение: либо смерть за верность своим убеждениям, либо жизнь, купленная изменою, купленная ценою потерянной чести. Каким позором покрыл бы Сократ свои седины, если бы для спасения жизни отказался на суде от своего учения! Какую гнусность совершал всякий христианин, отрекавшийся от Христа и соглашавшийся покланяться идолам! Наконец, каким жалким трусом, каким нравственным ничтожеством признала бы история Галилея, если бы в решительную минуту сила духа не восторжествовала в нем над слабостью плоти!

Никакой такой тяжелой дилеммы не заключало в себе положение Гусса. Мы уже знаем, как ничтожны были требования собора, как мягка была формула «отречения», предложенная Гуссу. Мы, наконец, знаем, что он вполне был убежден, что умирает «оклеветанный», – следовательно, своим «отречением» он не совершил бы никакого ренегатства. И тем не менее такой резкий ригоризм, такое отвращение даже от тени компромисса! Как же его после этого не поставить во главе всех мучеников человеческой мысли?

17

С. А. Венгеров. «Провозвестники гусситского движения»

III

Поразительна также душевная красота другого первостепенного деятеля гусситского движения – Иеронима Пражского. Великие эпохи рождают великие характеры и нарушают экономию природы в распределении выдающихся личностей. Только этим можно себе объяснить тот каприз истории, по которому Гусс и Иероним оказались ближайшими современниками, между тем как даже разделенные столетним промежутком они вполне оправдали бы идеализм тех наблюдателей исторической жизни, которые утверждают, что уже не так омерзителен род людской, что идеальные стороны все-таки составляют значительную составную часть человеческого характера. Одна такая личность, как Гусс или Иероним, на целое столетие пошлости, и резвость последнего значительно ослаблена.

Оба принадлежащие в благороднейшим личностям человечества, Гусс и Иероним были однако же не очень похожи друг на друга характером. В Иерониме было несравненно больше страсти, он был гораздо нетерпеливее в стремлении к истине и потому поведение его не так цельно, как образ действий Гусса. Страстность, разлитая по всему существу Иеронима, сделала его блестящее Гусса. Его бурное красноречие потрясает злейших врагов его; против пламенного одушевления его не устоял в первые минуты непосредственного впечатления даже Констанцский собор, только что осудивший Гусса. Но вместе с тем у него были минуты слабости духа, почти неизвестной Гуссу, и потому в общем образ Гусса поразительнее и величественнее.

Ученостью Иероним превосходил Гусса, принадлежавшего в числу самых выдававшихся богословов своего времени. Но беспокойная натура его, гнавшая его из Праги в Оксфорд, из Оксфорда в Париж, из Парижа в Кёльн, из Кёльна в Гейдельбрег, Пешт, Вену, забрасывавшая его то в полуязыческую Литву, то в православную Русь, то, наконец, в отдаленный Иерусалим, побуждавшая его всюду заводить ожесточеннейшие диспуты, кончавшиеся всегда тем, что он должен был спасаться бегством, – эта жизнь странствующего рыцаря правды не дала ему возможности обстоятельно изложить свои мысли в таких трактатах, какие оставил по себе Гусс. Но за то он с помощью своего пламенного слова разносил по всей Европе идею нравственного обновления и протеста против католической распущенности. Поэтому в тот самый момент, когда его захватили в Констанце, участь его была решена: нашлось достаточное количество свидетелей, в умах которых слишком живо запечатлелась бурная проповедь Гуссова друга о необходимости рассеять миазмы, заразившие нравственную атмосферу католического мира.

Когда Гусс собирался в Констанц, Иероним его отговаривал, говоря, что поездка дурно кончится. Но потом сам не утерпел и без всякой охранительной грамоты отправился в сопровождении только одного ученика своего33 в Констанц, куда его никто не призывал. Дурные слухи, ходившие насчет участи, ожидающей Гусса, заставили Иеронима сознать безрассудность своего шага, но было поздно. Из самого-то города ему удалось выбраться благополучно, но вскоре его настигла погоня, посланная собором, и он был обратно отведен в Констанц, где и брошен в смрадную, омерзительную тюрьму.

Чрез несколько дней он был приведен в залу монастыря миноритов, где собрались наиболее блестящие члены собора. Со всех сторон накинулись на него обвинители. Все те знаменитые богословы, которые, несмотря на свою ученость, были побеждены Иеронимом во время его странствий по университетам Европы, теперь чувствовали свою силу и поставили ему в упрек даже его философские мнения в великом схоластическом споре о номинализме и реализме. Иероним не потерялся и всем противникам отвечал с обычною своею убеди-

33 «Хроника Рихенталя», стр. 401.

18

С. А. Венгеров. «Провозвестники гусситского движения»

тельностью. Тем только оставалось разразиться гневным кривом: «в огонь его, в огонь!» – «Если вам приятна моя смерть, – ответил Иероним, – то да совершится воля Господня»34. Вечером того же дня известный уже нам повествователь судьбы Гусса – Петр Младеновиц – подобрался к окошку тюрьмы Иеронима и сказал ему: «Укрепи свою душу, вспомни истину, о которой ты так хорошо говорил, когда ты был свободен и на руках твоих не было кандалов. Друг мой, учитель мой, не остановись пред тем, чтоб умереть за правду!» – «Не остановлюсь, – ответил Иероним. – Я высказал членам собора много вещей, касающихся истины, и буду стоять на них»35.

Члены собора достодолжным образом отплатили Иерониму за выказанную им твердость духа. Он был переведен в другую тюрьму, еще более смрадную и омерзительную. Здесь его привязали в столбу, сковав кроме того шею, руки и ноги тяжелыми цепями. Два дня простоял таким образом великий сподвижник истины, получая в пищу скудную порцию хлеба и воды36. Движимый состраданием, тюремщик известил Петра Младеновица о положении друга. Младеновицу удалось несколько ослабить суровость обращения с Иеронимом, но тем не менее последний на 11-й день заключения тяжко заболел, так что он причащался уже св. тайн; однако он выздоровел. Суровость заточения была несколько ослаблена после этого, но все-таки друзьям Иеронима не удалось достичь того, чтобы с него сняли оковы и перевели бы его в более светлое и здоровое помещение. Целый год провел он в этой отвратительной яме, пока смерть не избавила его от смрада её37.

Суровоё заточение было для Иеронима более тяжелым испытанием, чем для всякого другого. Всю жизнь привык он странствовать, переезжать из одного города в другой, из одной страны в другую, и вдруг одиночество в четырех мокрых стенах, покрытых плесенью, еле-освещенных тусклым светом, с трудом пробивающимся чрез узенькое окошечко. Весь организм его был потрясен, ноги покрылись незаживающими ранами38.

Надломили на время эти телесные страдания мощный дух Иеронима. Он согласился отречься от своих идей, признать еретическими сочинения Виклефа и Гусса, а также правильность приговора над последним. Большинство членов собора было очень довольно этим, потому что сожжение Гусса произвело страшное негодование в Чехии и усиливать озлобление сожжением Иеронима было нерасчетливо.

Но недолго продолжалось смиренное настроение Иеронима. Мужественный дух снова проснулся в нем, он устыдился своей слабости и снова предстал пред собором во всем своем нравственном величии. Призванный в торжественное заседание собора для оправдания, он вместо этого обратился к прелатам с пламенными словами укоризны и восторженною апологией Виклефа и Гусса. При этом он обнаружил столько учености, что собрание, вмещавшее в себе знаменитейших эрудитов того времени, было поражено глубоким удивлением и всем захотелось спасти гениального проповедника. Необыкновенное впечатление, которое Иероним производил даже на самых ревностных католиков, ярко выразилось в известном письме Поджио Брачиолини к Аретину. Поджио, знаменитый историк, присутствовал на заседаниях собора, когда происходил суд над Иеронимом, и был очевидцем его сожжения. Он был страшно потрясен всем ансамблем личности Иеронима и в интимном письме к приятелю своему, писателю Аретину, дал полный простор своему восторгу. Дальнейшее изложение основано главным образом на этом письме39.

34Bonnechose, т. I, стр. 267.

35Ibidem.

36L. Krummei: «Geschichte der Böhmischen Reformation im XV Jahrhundert». Gotta. 1866, стр. 507.

37Ibidem.

38Подробности заимствованы у католического писателя Теобальда («Bellum Hussitarum»).

39Мы пользовались чешским переводом письма Поджио, приложенного к вышецитированному чешскому переводу

Энея Сильвия, стр. 15.

19

С. А. Венгеров. «Провозвестники гусситского движения»

В безмолвном удивлении слушал собор бурную импровизацию Иеронима. Это была в полном смысле слова импровизация. Уже целый год сидел Иероним в своей смрадной яме, не имея возможности ни с кем обменяться мыслями, не видя ни одной книги. И тем не менее вся его многочасовая речь, ни на одну минуту впрочем не утомившая слушателей, была полна самых разнообразных доказательств и цитат, почерпнутых и у философов древности, и у отцов церкви, и из Свящ. Писания, и из сочинений правоверных богословов. «Можно было подумать, что он весь год своего заключения провел в полном спокойствии и только и делал, что сидел над книгами», свидетельствует нам Поджио.

Но не к спасению своей жизни направлял Иероним свою ученость и свое потрясающее красноречие. Напротив того, он сам подписал себе этою речью смертный приговор, сделав в ней такие признания, которые, при всем искреннем желании многих членов собора спасти гениального чеха, ни к чему иному как в костру его привести не могли. Вот что говорил он в заключение: «Я знал Гусса с самого детства его и не знаю за ним ни одного дурного поступка. Это был прекрасный человек, праведник, святой. Осужденный, несмотря на свою невинность, он подобно пророку Илии из пламени поднялся на небо и оттуда он призовет своих судей пред престол Христа. И я тоже готов умереть. Я не отступлю пред казнью, которую готовят мне враги мои»40.

Всобрании произошло движение. Удивление, возбужденное первою половиной речи,

вкоторой он так блестяще и убедительно отстаивал свои идеи, стало сменяться гневным возбуждением. Иероним не обратил на него никакого внимания. «Из всех грехов, совершенных мною в продолжение моей жизни, – продолжал он, – ни один не тяготеет так сильно над мною и не возбуждает во мне такого жгучего раскаяния, как тот, когда я признал правильным приговор, постановленный против Виклефа и святого мученика Иоанна Гусса, моего учителя и друга. Да, от всей души раскаиваюсь я и с отвращением говорю, что, отказываясь от учения Гусса, я поступал так под гнусным, позорным страхом смерти. Обращаюсь теперь с глубокою мольбою к Богу, да простит Он мне этот самый тяжкий из всех грехов моих!» Затем он обращается из обвиняемого в обвинителя:

«Не потому осудили вы Виклефа и Гусса, что они потрясли учения церкви, но только потому, что они обнаружили безобразия, творимые духовенством, потому что они обличали корыстолюбие, пышность, чванство и другие пороки прелатов и простых священников. Все эти обвинения, которые остались неопровергнутыми, я их разделяю и провозглашаю вместе с Виклефом и Гуссом».

Собрание затрепетало от гнева: «Он сам подписывает себе приговор!.. Не нужно более никаких доказательств! Мы сами теперь убедились, что он – упорнейший еретик».

– Что же, – ответил Иероним, – вы думаете, я боюсь смерти? Ведь вы уже продержали меня в кандалах целый год в ужасной тюрьме, которая страшнее самой смерти, вы обращались со мною хуже, чем с турком, евреем, язычником. Живое тело сгнило на костях моих.

Но я не жалуюсь, впрочем, потому что недостойно человека с сердцем жаловаться41. Снова раздались яростные крики, направленные против дерзкого. Иероним дал им

утихнуть и продолжал свою речь: «Голос его, – говорит Поджио, – был ясен, звучен и проникал до глубины души; жесты его были проникнуты благородством и достоинством. С бледным лицом, но мужественным сердцем, стоял он один среди толпы врагов своих, презирая смерть и прямо идя ей на встречу, так что его можно было назвать вторым Катоном. Когда возражения становились слишком страстными, он просил собрание принять во внимание, что говорит человек, которому в последний раз в жизни дано высказаться.

40Ibid., стр. 145.

41Bonnechose, т. II, стр. 145.

20

С. А. Венгеров. «Провозвестники гусситского движения»

Признаюсь, – говорит далее Поджио, – что никогда еще не видел я и не знавал человека, который так сильно приблизился бы в красноречию древних ораторов, которых мы так прославляем. И это. тем удивительнее, что дело шло о жизни или смерти. По истине поразительно было, как изящно и красноречиво, как удачно и убедительно, с каким радостным лицом и ясным голосом, и как мужественно и смело отвечал Иероним врагам своим»42.

«Он сам себе подписал приговор!» – говорили члены собора один другому. Иеронима отвели обратно в темницу, где сковали еще тяжелее прежнего: ноги, руки, шея, локти были заключены в железо43.

Четыре дня было дано ему на размышление. В течение этого времени к нему в темницу приходили епископы и кардиналы, увещевая его отречься. «Разве вы враг самому себе?» – говорили они узнику. – «А вы думаете, – гневно отвечал он им, – что жизнь до того мне дорога, что ради неё я пожертвую истиной? Разве вы не епископы, не кардиналы? Забыли вы, что ли, что Христос сказал: „кто не отрекается от себя ради Меня, тот Меня недостоин“?… Прочь, искусители!»44.

Последним в сподвижнику Гусса пришел с увещаниями кардинал из Флоренции. «Иероним, – сказал он ему, – вы человек ученый, которого Бог щедро одарил способностями: не употребляйте их на погибель себе, употребите их на пользу церкви. Собор чувствует к вам жалость из-за необыкновенных талантов ваших и хотел бы вас отвратить от казни. Вы имеете право на очень почетное положение и оказали бы могущественные услуги церкви, еслибы хотели обратиться на путь истины, подобно св. Петру или Павлу. Церковь не настолько жестока, чтоб отказать вам в прощении, если вы будете достойны его, и я обещаю вам всевозможные милости, если будет доказано, что в вас нет более упорства и заблуждения. Поразмыслите хорошенько, пока еще есть время, пощадите свою жизнь»45.

Но все это ни к чему не привело. Подобно Гуссу, Иероним не считал себя еретиком и говорил, что пока его Св. Писанием не убедят в ложности его идей, он считает постыдным отрекаться. Приведенный в последнее (для него) заседание собора, он заявил: «Ты, Боже всемогущий, и вы, меня слушающие, будьте свидетелями: клянусь, что я верю во все догматы католической веры в том виде, как их сохраняет и признает церковь, но я отказываюсь признать справедливым осуждение праведных и святых проповедников, которых вы несправедливо осудили за то, что они обнаружили безобразие вашего образа жизни. Во имя этого я готов умереть».

Вслед за тем он опять с таким огромным знанием и таким пламенным красноречием стал развивать свои мысли, что множество прелатов подошли к нему и предложили более мягкую форму отречения. Но и это ни к чему не привело, – Иероним был тверд46. Когда после обвинительной речи епископа города Лоди ему предоставлено было последнее слово, он снова горячо доказывал, что он – искренний католик – но он повторяет, что с отвращением вспоминает подписанное им одобрение приговора над Гуссом. «Я дал это одобрение только под страхом огня, пламя которого так ужасно. Я беру обратно свое преступное согласие».

Теперь уже все было кончено. Собор видел, что имеет дело с «упорным еретиком». «Он возвратился к своему прежнему учению, как пес на свою блевотину, – гласит приговор, – поэтому св. собор постановляет, чтобы он, подобно бесплодной и сгнившей ветви, был вырван из вертограда»47.

42Podgio.

43Ibid, стр. 146.

44Bonnechose, т. II, стр. 149.

45Ibidem.

46Ibid., стр. 52.

47Bonnechose, т. II, стр. 158.

21