Материал: Венгеров С.А.. Провозвестники гусситского движения

С. А. Венгеров. «Провозвестники гусситского движения»

«15 июня (1415 г.) в общем собрании собора осуждено причащение под обоими видами и в изданной по этому случаю булле сказано, что „хотя причащение под обоими видами, хлеба и вина, установлено Иисусом Христом и оправдано примером апостолов и всей первоначальной церкви, но после вышло из употребления; в отношении в мирянам образовался похвальный обычай, которого никто не смеет преступить“»16.

Выходит, что настоящими-то еретиками были католические установители разграничения мирян и духовных в обряде, пред которым, кажется, уже все должны быть равны.

Итак, значение Гусса – не в «еретичестве» его, не в умственном протесте против безобразия католичества. Всемирное значение его основано на глубине его нравственного чувства, на непоколебимом стремлении держать в строгом соответствии слово и дело, вообще на всем ансамбле нравственной личности великого чеха. Обаяние этой личности было так велико, что даже иезуитская недобросовестность не решалась что-нибудь тут убавить. Вот что пишет, между прочим, один из историков гусситского движения, иезуит Бальбин, о Гуссе: «поведение строгое и безукоризненное, по свидетельству самих завистников славы его; чудная гибкость характера; кротость и приветливость во всем, без различия званий»17.

В особенности была замечательна кротость Гусса и вполне прав Denis, называя его одною «из обаятельнейших (les plus seduisantes) личностей в истории»18. Но, на ряду с этою необыкновенною мягкостью сердца, Гусс обладал не менее замечательною твердостью воли. Подробные биографии Гусса переполнены бесчисленными примерами нравственного величия знаменитого проповедника. Мы не станем здесь останавливаться на них и возьмем только для иллюстрации поведение Гусса пред отправлением в Констанц и во время пребывания в этом городе.

Уже с самого начала своей борьбы с неурядицею Гусс знал, чем пахнет такая борьба. Еще в 1412 году, за три года до Констанцского собора, когда страсти врагов его еще не были так распалены, он с твердостью говорил: «я не остановлюсь даже в виду костра». В письме к ректору Пражского университета он заявляет: «Никакие дурные последствия, каковы бы они ни были, не могут заставить меня свернуть с пути истины. Если я действительно хочу вести жизнь по примеру Христа, то необходимо, чтоб я пострадал во имя Его. Что значат для меня богатства мира? Что значит унижение? Смиренно перенесенное, оно только очищает, освещает лучезарным блеском (истинных) детей Божиих. И что такое, наконец, смерть, – что такое, если меня лишат этой жалкой жизни? Я встречу бодро свою кончину, потому что вовсе не желаю жить в этом развращенном веке». Затем Гусс в пламенных выражениях рисует распущенность духовенства и в заключение восклицает; «Горе мне, если я не буду проповедовать против подобного нечестия! Горе мне, если я не разольюсь в слезах, если я не буду писать против него!»19.

Чем ожесточеннее становилась борьба Гусса с духовенством, тем менее делал он себе иллюзий насчет ожидавшей его участи. Конечно, он мог не отправляться в Констанц, а в Чехии могущественно пробудившееся стремление к реформе доставило-б ему личную безопасность. Но такое поведение казалось Гуссу недостойным великой идеи нравственного обновления, представителем которой он выступил, и, не внимая увещаниям многочисленных друзей своих, он решается отправиться в самую пасть разъяренного чудовища – на собор католических епископов, которых он предлагал лишить их доходов. Гусс твердо знал, чего ему ждать от собора. В письме к ученику своему, магистру Мартину, писанном пред самым отъездом, он делает формальное завещание, в котором распоряжается своим малень-

16Бильбасов В. А.: «Чех Яс Гусс, из Гусеница». С.-Пб. 1869 г.

17Новиков: «Гусс и Лютер», т. I, стр. 5.

18Denis, стр. 102.

19Bonnechose: «Les réformateurs avant la Réforme. Jean et le Concile de Constance», т. I, стр. 131.

12

С. А. Венгеров. «Провозвестники гусситского движения»

ким имуществом – книгами и вещами своими. Письмо было запечатано и на оболочке Гусс сделал надпись: «Прошу тебя, не открывай этого письма, пока не получишь известия о моей смерти»20.

Пражанам он писал: «Братья возлюбленные, пребывайте в истине, уповайте на милосердие Божие. Я отправляюсь без охранительной грамоты (она была выдана Гуссу позже) в среду многочисленных и злейших врагов моих. Светлее солнца окажется правда, когда они восстанут на меня обвинителями. Число их превзойдет число лжесвидетельствовавших на Иисуса. Они выйдут из среды епископов и магистратов, князей мира сего и фарисеев. Но я твердо уповаю на всемогущего Бога, что Он, в силу своего обетования и ради пламенной вашей молитвы, даст мне уста и премудрость, которым не возмогут они противиться, и Духа Святого, да пребываю в истине, дабы адские врата не могли разлучить нас. Он даст мне силу против всех искушений и мучительной смерти. Если казнь моя должна прославить Бога, да ниспошлет Он мне ее скорее и да укрепит меня против ужасов смерти»21.

Грамота чрез несколько времени, когда Гусс уже был в пути, была ему выдана, но всетаки все были убеждены, что он не воротится, и всеми силами старались удержать его в Чехии. Не только близкие друзья, как, наприм., Иероним Пражский, но и совсем незнакомые люди, знавшие его только по проповедям в Вифлеемской часовне, предостерегали его. «Не возвратиться тебе», – пророчески говорил ему простой сапожник, Андрей, по прозванью Поляк22.

Но не таков был Гусс, чтоб отступиться от того, что считал своим нравственным дол-

гом.

Если огромная готовность к самопожертвованию выразилась уже в твердом намерении Гусса отправиться в Констанц, то еще поразительнее, и может-быть даже беспримерно в истории, поведение великого чеха после того, как он предстал пред собором. Что действительно нравственный ригоризм Гусса достигает поразительной высоты, читатель увидит из дальнейшего изложения. Но раньше мы желали бы подчеркнуть одно обстоятельство, которое крайне важно для полной оценки нравственного величия Гусса и сильно подкрепляет нас в решимости придать образу действий знаменитого деятеля эпитет «беспримерного»: Гусс не был фанатиком. Много мученических смертей знает хроника людских мерзостей, но большинство этих мучеников, соглашаясь на страдания, находились в состоянии необыкновенного экстаза. Гусс же ни на минуту не выходит из нормального состояния и, проявляя геройское величие духа, не перестает быть обыкновенным смертным. В нем нет того «небесного» просветления, которое придает христианским мученикам совершенно особый характер, лишенный поучительности для среднего человека. Геройство людей, которым часто с детства слышатся хоры ангелов, предсказывающих им вечную славу, если они пострадают, не перестает, конечно, быть геройством, несмотря на свой экзальтированный, галлюцинационный характер. Но разве не следует поставить выше такого болезненного геройства спокойное геройство человека вполне нормального, который боится смерти, не ищет её и вообще волнуется чувствами «мира сего»? А именно таким был Гусс. Спору нет, он надеялся на вечное блаженство, но ему совсем не хотелось умирать; если он и шел на место казни радостно, то все-таки наплыв «земных» чувств, как мы сейчас увидим, был в нем очень силен в последние часы жизни. Но это-то именно и увеличивает цену его нормального геройства.

Высказывая такой взгляд на нравственный облик Гусса, мы сильно отступаем от приемов всех поклонников Гусса. Если противники его деятельности, как, напр., Гёфлер, в желании унизить значение великого провозвестника реформации, нередко прибегают к извраще-

20Petri de Mladenovec, стр. 122.

21Приводим это письмо в переводе Новикова. У Петра Младеновица, стр. 123–125.

22«Documenta mag. Joannis Huss» edidit Palazhy. Praga. 1869.

13

С. А. Венгеров. «Провозвестники гусситского движения»

нию фактов, то и апологеты его слишком односторонне выставляют Гусса каким-то ангелом во плоти. Эта односторонность должна возбуждать тем большую досаду, что она совершенно излишня и, по нашему глубокому убеждению, только ослабляет ореол Гусса, который велик именно человечностью и простотой своего геройства. Какой же Гусс ангел во плоти, когда он так энергически отстаивает себя на соборе, уличает во лжи врагов своих, путает показания свидетелей, горько жалуется на вероломство Сигизмунда и громит своих противников? Но лучшим доказательством того, что Гусс даже в последние часы своей жизни, когда «небесное», всепрощающее чувство всего скорее может овладеть осужденным на смерть, – лучшим доказательством, говорим мы, что даже в эти торжественные минуты Гусс не переставал быть человеком, – могут служить следующие два несомненные исторические свидетельства, почему-то почти совсем не затрогиваемые в биографиях Гусса. Мы говорим о двух однородных показаниях Ульриха Рейхенталя и неизвестного автора небольшего трактата: «Kelatio coaevi de sententia et morte M. Joannis Huss». Ульрих фон-Рейхенталь, гражданин города Констанца, был членом собора и оставил после себя знаменитую хронику, причисляемую к лучшим первоисточникам средневековой истории. Сведения его беспристрастны и ими пользуются историки самых разнообразных направлений. И вот что мы читаем у него о тех минутах, когда собор, произнесши приговор над Гуссом, приказал расстричь его и снять с него священнические одежды: «К нему подошли архиепископ миланский, два епископа и др., сняли с него священнические одежды, а он осыпал их насмешками за это (Do macht er ein gespött daraus)»23. Еще определеннее говорить неизвестный автор вышеназванного трактата: «Когда епископы приступили к деградации и не сразу могли согласиться относительно порядка совершения его, Гусс воскликнул: „Вот сколько ослов, а между тем не могут сговориться относительно наносимого мне поношения“ (Ессе tot asini nec possunt in ista blasphemia concordare)»24. Нет основания предполагать, что оба хрониста сговорились писать одно и то же. Но предположим даже, что в словах их есть известная дола преувеличения, – во всяком случае, однако же, ясно из приведенных двух показаний, что Гусс иронически относился к обряду, что в нем хватило столько «земных» чувств, чтобы насмехаться, хотя может быть и не в таких сильных выражениях, как приведено выше. Впрочем если даже взять самое восторженное описание смерти Гусса (Петра Младеновица), то и из него ясно обилие «земных» чувств в Гуссе пред казнью. Посмотрите, в самом деле, как мало в нем «небесной» покорности и сколько полемического так сказать жара. Ему читают приговор, а он неоднократно прерывает его протестациями, так что епископы приходят в неописанную ярость; затем над ним, как над еретиком, совершаются разные поносительные обряды, а он (на этот раз уже по показаниям самого Петра Младеновица) на это говорит, что точно таким же образом Пилат поступал со Спасителем; наконец собор поручает его душу дьяволу, на что Гусс быстро отвечает: «а я поручаю ее Иисусу Христу». Словом, ни на минуту Гусс не перестает обнаруживать самое оживленное возбуждение. И это-то, повторяем, нам в высшей степени драгоценно. Что знаменательного в том, если ангел во плоти геройски ведет себя? Вот если человек, в полном обладании нормального рассудка, в полном обладании физических и моральных сил, с бьющеюся во всех жилах и нервах жизнью, – если такой нормальный человек ведет себя как величайшие герои легенд и мифов, так это действительно имеет первостепенное нравственное значение и выдвигает такую личность в первые ряды человечества.

Да, Гусс был человек от мира сего. Но это ему не мешало с негодованием отвергать всякие компромиссы, которые могли бы спасти ему жизнь. Тут-то он и проявил тот необыкновенный ригоризм, который, кажется, дает нам полное право называть его поведение бес-

23Ulrich von Richenthal, стр. 403.

24«Relatio coaevi!», стр. 308.

14

С. А. Венгеров. «Провозвестники гусситского движения»

примерным в истории. От него требовали в сущности самой незначительной уступки, – требовали, чтоб он отрекся от тех пунктов, которые возвел на него обвинительный акт. Такое требование было очень легко исполнить, потому что Гусс признал обвинительный акт клеветой. «В таком случае ты не погрешишь против своей совести, если отречешься от того, в чем тебя неправильно обвиняют», – убеждал его император Сигизмунд. Но Гусс не соглашался: он говорил, что ему не от чего отрекаться; он просто «читает обвинительный акт гнусною ложью».

Собор начал с Гуссом последние переговоры. Ему предложена была формула отречения, в которой сделана уступка самолюбию Гусса, являющаяся новою преградой, противопоставленной его совести. «Хотя мне приписывают многое, что никогда мне и в голову не приходило, – так гласит эта формула, – тем не менее подчиняюсь смиренно повелению, приговору и наказанию собора, во всех справедливых или ложных обвинениях, возведенных на меня свидетелями и извлеченных из книг моих, отдаю себя в полное распоряжение собора, готов принести отречение полное и с покорностью принять наказание, которое он рассудит за блого наложить на меня». Гусс долго готовился к ответу, предлагал себе все возможные сомнения и в беспристрастном суде своей совести решился подписать себе приговор. Ответ его ясный, полный, систематический. Он торжественно отказывается от всякого отречения: 1) чтобы не изменить Богу и совести, отступая от истин хранимых, 2) чтобы не сделаться клятвопреступником, принимая на себя обвинения ложные, 3) наконец, чтобы не соблазнить народа, который столько лет внимал его проповеди. «Пусть лучше повесится мне на шею жернов осельский и потому в пучине морской. Я люблю истину и ненавижу неправду»25.

Епископам ригоризм Гусса казался каким-то полным безумием и ничему, кроме еретического «упорства», они не могли его приписать. Но так как есть надежда сломить всякое упорство, то наиболее нравственные члены собора предпринимают целый ряд попыток уговорить Гусса отбросить свою щепетильность. Хроники полны подробностей этой борьбы с «упорством» (pertinacia) Гусса. Описав одну решительную попытку уговорить магистра, кончившуюся полнейшею неудачей, выше цитированный анонимный хронист прибавляет: «тем не менее, имея к нему сострадание и желая его удержать от ошибки, непосредственно пред решительным заседанием, многие господа кардиналы вместе с многими другими прелатами и докторами всех стран приказали привести его к себе еще раз, и еще раз всевозможными способами уговаривали его отречься, но ничего достигнуть не могли»26. Вечером того же дня Сигизмунд послал в темницу Гусса для увещания его баварского герцога, рейнского пфальцграфа и трех чешских дворян27. Этим светским людям удалось так же мало сделать, как и их духовным предшественникам. Гусс стоял на своем, что ему не от чего отрекаться. «Знайте, – говорил он в тот же день своему другу и покровителю, чешскому рыцарю Иоанну из Хлума, который сопровождал его от самой Праги и употреблял все усилия, чтобы спасти жизнь великого проповедника, – знайте, еслиб я сознавал за собою, что я писал или проповедовал против закона и против священной матери-церкви что-нибудь такое, что заключает в себе ересь, я бы смиренно отрекся, Бог тому свидетель»28.

Наступило последнее по делу Гусса заседание 6 июля. Опять начались бесконечные увещания. Но так как они по-прежнему ничем не кончились, то был постановлен приговор. Приступили к расстрижению, причем трудно уже сосчитать, в который раз епископы в последний раз уговаривали его в отречению. Он со слезами, раздирающим голосом, сказал присутствующим: «Вот эти епископы убеждают меня к всенародному отречению. Если

25Новиков, т. I, стр. 168.

26«Relatio coaevi», стр. 307.

27Ibidem.

28Petri de Mladenovec, стр. 281.

15

С. А. Венгеров. «Провозвестники гусситского движения»

бы дело шло только о человеческой славе, они не тратили бы слов по-пустому. Но теперь я стою пред лицом Господа Бога, готовлюсь предстать на суд неумытный и не могу изменить своей совести и посрамить его исповедание, ибо я не сознаю в себе заблуждений, от которых принуждают меня отрекаться. Я всегда думал, писал и утверждал противное. Какими глазами взгляну на небо, как подниму чело свое на все народное множество, когда по вине моей поколеблются многолетние его убеждения? Соблазнить ли мне столько душ, столько совестей, напитанных чистейшим учением евангельским? О, никогда не воздам чести тленной храмине тела моего паче многих душ христианских!»29.

Уже тогда, когда все было готово к чудовищной казни, когда Гусс, одетый в шутовской колпак ересиарха, стоял привязанный к позорному столбу и нетерпеливый палач ждал сигнала зажечь нагроможденные в огромном количестве дрова и солому, на площади вдруг появился приближенный короля Сигизмунда (marescalcus imperii), Гоппе фон-Поппенгейм, и стал уговаривать Гусса спасти свою жизнь и отказаться от своего учения. Но Гусс, обратившись к нему, ответил: «Бог свидетель, что я никогда не проповедовал того, что ложно, с помощью ложных свидетелей, мне было приписано. Единственное, что вытекает из моей проповеди, из моих сочинений и из моих действий – это то, что я хотел отвлечь людей от грехов. И за эту евангельскую, истинную правду, о которой я учил, писал и проповедовал, основываясь на словах святых учителей, я радостно сегодня желаю умереть»30.

Итак, даже в последние минуты своей жизни, Гусс не говорит, подобно христианским мученикам, об ожидающей его небесной награде, а единственно о том, что он не еретик и не желает «соблазнить столько душ», жадно внимавших его проповеди. Что касается того, что он «радостно» желал умереть, – того, что он, как мы сейчас узнаем, шел на смерть как на «радостный пир», это опять-таки не значит, что Гусс, подобно христианским мученикам, сам желал оставить земную юдоль, чтобы насладиться небесным блаженством. Такого желания Гусс в своих многочисленных письмах нигде не высказывает. Напротив того, ему очень хотелось жить, – «он плакал о том, что оставляет свое дело неоконченным, ему жаль было расстаться с друзьями, с Вифлеемскою часовней (в ней он произносил свои проповеди), которую больше не увидит»31. Но любовь к правде преодолела в нем любовь к жизни.

После ответа, данного Гоппе фон-Поппенгейму, ничто уже, конечно, не могло задержать казни. «Ломая руки» (manus concutientes), отошел посланец короля от костра и палач зажег облитые смолою дрова. Гусс запел священный гимн. Но вот до лица его достигли густые клубы дыма. Песнь прекратилась, хотя некоторое время зрители еще видели, как беззвучно двигались губы ересиарха, очевидно, доканчивая начатый гимн.

Героическое спокойствие, ясное величие, с которым умер Гусс, не могли не произвести потрясающего впечатления даже на злейших врагов его. Вот что пишет Эней Сильвий Пикколомини (впоследствии папа Пий II) о смерти Гусса и его ученика, Иеронима Пражского, сожженного через год после Гусса:

«С необычайно твердым духом встретили они оба смерть. Они спешили к костру, точно на званый пир какой-нибудь, ни одним словом не обнаруживши волнения. Когда они стали гореть, они запели песнь, которую прекратили только пламень и дым огня. Ни о ком из мудрецов древности не читаем мы, чтоб они так мужественно, так стойко, так радостно встретили смерть, как эти перенесли пламя костра»32.

Отзыв Энея Сильвия мог бы, собственно, сильнее всех других доводов доказать читателю, что поведение Гусса действительно беспримерно в истории. Ужь если один из важней-

29Ibid, стр. 285-86. Приводим это место в переводе г. Новикова, т. I, стр. 173.

30Petri de Mladenovec, стр. 289.

31Denis, стр. 157.

32Aeneasse Sllwia: «О Zalożeni Zemê Czeské», стр. 132.

16