Становление «церковной субъектности» в России на примере нормативных текстов о православном духовенстве (XVI-XIX вв.)
Евгений Лютко
Abstract
Emergence of «Church Subjectivity» in Russia on the Example of Normative Texts about Orthodox Clergy (18th - 19th Century)
Eugene Lyutko
This article describes the changes in understanding the role and identity of the Russian Orthodox priesthood during late 18th - mid-l9th centuries. The analysis of normative texts defining the image of parish priests reveals the gradual differentiation of the social contexts. While at the start of the period the priest acts within a more or less homogenous society, during the first decades of the 19th century this context is gradually reconsidered within binary opposition of church vs. civil (secular). The Church emerges within the priestly narratives as a category that organizes the social space (in/outside the Church) and is often described by such strong epithets as «persecuted», «militant» etc. The revealed change may be interpreted within the theory of confessionalization: the 19th century was indeed a time when modern confessional identities emerged across Europe. The category of «church,» «churchiness», «churchy,» etc. became crucial for self-identification of confessional societies whose hierarchies sought to create the symbolic demarcation of confessional spaces.
Keywords: pastoral theology, subject, Church-state relationship, confessionalization, parish clergy, Russian Orthodox Church, theology of the priesthood.
Основная часть
В этой статье мы стремимся проследить трансформацию (само) идентификации православного духовенства в конце XVIII - первой половине XIX в. В центре нашего внимания будет емкое понятие «субъектности» как «исторически определенной формы организации самосознания» Следуя М. Фуко, под «субъектом» мы будем понимать «результат осуществления разного рода практик подчинения или освобождения», которые вовсе не следует понимать ограничительно, как практики физического или морального насилия над волей. Формами подчинения и освобождения, к которым в той или иной мере, причастен всякий индивид, являются самые разные практики, начиная от быто-вых привычек и кончая творческим процессом. В этом плане всякое социальное действие (или действие, имеющее социальное измерение), всякое социальное по-зиционирование, относит нас к той или иной форме субъектности, вводит нас в пространство власти того или иного дискурса, действующего, в теории Фуко, по-мимо воли конкретных индивидов. См. Фуко М. Субъект и власть // Интеллектуа-лы и власть. Т. 3. М., 2006. С. 161-191; Голенков С.И. Понятие субъективации Ми-шеля Фуко // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». 2007. № 1. С. 65 (54-66).. Под «церковной субъектностью» в данной статье имеется в виду такое понимание окружающей действительности, в рамках которого первичной бинарной оппозицией, структурирующей социальную реальность, является различение «церковного» и «не церковного». Эта бинарная оппозиция конститутивна для современного русского православия, в особенности для официальных документов, где многократно подчеркивается ориентация тех или иных конфессиональных институтов на решение «церковных» вопросов и задач Устав Русской Православной Церкви // Сайт Московской Патриархии [http://www. patriarchia.ru/db/document/133114/, доступ от 04.02.2019]..
В середине XIX в. в России возникает так называемое пастырское богословие, включающее систему норм, которым должен соответствовать священник. Пастырское богословие является одной из обязательных дисциплин и в современной практике подготовки священнослужителей в России - в духовных семинариях и академиях. Первое появление пастырского богословия в учебных планах относится еще к первой четверти XIX в., однако решающим событием, безусловно, была практически одновременная публикация двух учебников по пастырскому богословию - архимандритов Антония (Амфитеатрова) и Кирилла (Наумова). Оба учебника начинаются с ответа на вопрос, что такое пастырское богословие:
Пастырское богословие есть систематическое изложение правил и наставлений, руководствующих к тому, как успешнейшим образом проходить пастырское служение в Церкви Христовой Антоний (Амфитеатров), архим. Пастырское богословие. Т. 1. Киев, 1851. С. 1..
Пастырское богословие есть систематическое изложение нравственных обязанностей пастыря Церкви Кирилл (Наумов), архим. Пастырское богословие. СПб., 1853. С. 5..
Эти фразы устроены схожим образом: в обоих случаях категории пастырского богословия и церкви объединены «обязанностями пастыря».
Границы церкви как сообщества начинают ощущаться, когда речь заходит о категории гражданского:
Всего же более должно избегать тяжб с своею братией и пред гражданским судом. Это крайне вредно не только для блага тяжущихся, но и вообще для целого духовного сословия и целой Церкви, поелику служит большим соблазном для прихожан и лишает уважения и доверия к Пастырям Антоний (Амфитеатров), архим. Пастырское богословие. С. 115..
Таким образом, возникает целый ряд оппозиций, при помощи которых определяется место священника в обществе: гражданская/ церковная юрисдикция, прихожане / пастыри, духовное сословие / прочие группы. Несмотря на то, что российские императоры подчас говорили о себе как о «главах Греко-Российской Церкви», здесь верховная власть хотя и не отождествляется с «гражданским», однако и не включена в категорию «церковного»:
Он [пастырь. - Прим. Е.Л.] должен ясно понимать и живо чувствовать, какое величайшее благо и для Церкви и для отечества заключается в добром союзе Церкви с Престолом и служителей ее с предержащей властью Там же. С. 156..
Эти оппозиции - церковь / отечество, церковь / престол, служители церкви / предержащая власть, а также противопоставление церковное / светское, когда речь идет о культуре и воспитании, дополняют «социальную картографию». Наконец, конструируемое социальное пространство «церковного» имеет и внутреннюю структуру:
Пастырь есть еще и член общества церковного, или клира. Здесь новые отношения, и притом 1. к высшим или начальствующим, 2. к равным или сопастырям, 3. к низшим или причетникам, подчиненным Пастырю Там же. С. 161..
Оба учебника по пастырскому богословию являлись наиболее авторитетными для своей эпохи. Будучи плодами духовно-академической системы, которая после 1814 г. получила эксклюзивное право высказываться по вопросам «до Церкви и учений церковных касающихся», учебники должны были в новых условиях актуализировать церковное учение о священстве См. подробнее о Реформе 1814 г.: Сухова Н.Ю. Александровская эпоха и духовная школа: реформа 1808-1814 гг. // Вестник Московского государственного област-ного университета. Серия: История и политические науки. 2010. №. 2. С. 55-60.. Они не были призваны стать «новым словом» в деле подготовки православного духовенства, но, напротив, изобиловали цитатами из предшествующих им авторитетных текстов. Однако, как часто бывает в подобных случаях, пытаясь опереться на традицию, авторы этих учебников соотносили традиционные представления с новой социальной реальностью. Через выявление различий в текстах разных эпох, посвященных одному и тому же предмету, можно выявить те трансформации, которые мы будем называть трансформациями субъектности.
Для фиксации этих изменений мы должны обратиться к тексту, который занимал центральное место в первой половине XIX в., когда речь шла о священнике, и, бесспорно, был отправной точкой для авторов пособий по пастырскому богословию - «Книге о должностях пресвитеров приходских».
Опубликованная по благословению Святейшего Синода в 1776 г. книга «О должностях» О должностях пресвитеров приходских от Слова Божия, Соборных Правил и учи-телей церковных сочиненная. СПб., 1776; последнее изд.: М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2004. до сих пор остается едва ли не самым авторитетным текстом о священстве в Русской церкви Так, в аннотации к ее последнему переизданию указано, что эта книга является актуальным пособием по пастырскому богословию для студентов Сретенской се-минарии. См.: О должностях. М., 2004. С. 4.. Изданная без указания авторства, она традиционно приписывается перу двух малороссийских иерархов - святителя Георгия (Ко - нисского) и епископа Парфения (Сопковского) Сухова Н.Ю. Пастырское богословие в Российской духовной школе (XVIII -- на-чало ХХ в.) // Вестник ПСТГУ. Сер. 1: Богословие. Философия. 2009. Вып. 1 (25). C. 29.. Сразу после публикации книга была разослана по всем православным храмам и семинариям. Эта было первое систематическое изложение православного учения о священстве, которое получило такую административную поддержку. В течение XIX в. книга «О должностях» претерпела множество переизданий и приобрела статус едва ли не канонического постановления К 1844 г. переизданий насчитывалось 23. В 1840 и 1845 гг. в своих отзывах свт. Филарет указывает на ее преимущества по сравнению с более поздними пособия-ми. Филарет (Дроздов), свт. Мнения и отзывы. Т. 3. С. 5; 149. Об истории и струк-туре книги «О должностях» см.: Иннокентий (Пустынский), еп. Пастырское бо-гословие в России. Сергиев Посад, 1899. С. 15-27.. В 1845 г. она была переведена на английский язык капелланом Блэкмором как один из наиболее важных и актуальных текстов по русскому богословию Blackmore, R.W. (ed.) (1845) The Doctrine of the Russian Church: Being the Primer or Spelling Book, the Shorter and Longer Catechisms, and a Treatise on the Duty of Parish Priests. London..
Задавая книге «О должностях» те же вопросы, что и учебникам по пастырскому богословию, и пытаясь увидеть социальные рамки, в которые вписана фигура пресвитера, мы обнаруживаем, что какие-либо границы нащупать трудно. Авторы книги не определяют священника с помощью абстрактных категорий, сразу начиная с конкретных «должностей». В единственном месте, где священник соотносится с более широким контекстом, этот контекст - скорее хронологический, нежели социально-политический:
Священство есть служение в Новом Завете от Христа апостолом и их преемникам преданное, состоящее в проповеди слова Божия, и строении таинств, дабы сими средствами примирив грешников Богу, совершить их в вере и святом житии к получению живота вечного по слову Божию О должностях. С. 2. Возможно, единственным местом, где встречается дихотомия церковного/гражданского, является комментарий к параграфу о посте: «Пост есть сугубый: гражданский и церковный. Гражданский именуется инако философским и натуральным, а по правилам врачебным диетой. А церковный святым и христи-анским». С. 234..
Согласно книге «О должностях» у священника четыре «должности»: учение словом, учение делом, молитва, тайнодействие. Из них особо выделяется «учительство»: именно учение «словом» названо главной обязанностью пресвитера «Не остается ныне более места сомнению о первейшей и главнейшей сей долж-ности пресвитерской: но только удивлятися и сердцем болеть, что она у многих из нас по большей части почитается или за последнюю или ни за какую». О долж-ностях, § 13.. Стоит напомнить, что книга вышла в свет еще до образовательной реформы 1780-х гг., когда в Российской империи был усвоен австрийский опыт: создан институт светского учительства, учреждены учительские семинарии и появилось то представление о школе, которое в общих чертах сохраняется до сих пор Позднейшие комментаторы этой реформы оправдывали ее неспособностью духо-венства той эпохи выполнять столь важную общественно миссию. См. Тол-стой ДА. Городские училища в царствование императрицы Екатерины II. СПб., 1880. С. 101-102; Рождественский С.В. Исторический обзор деятельности Мини-стерства народного просвещения. 1802-1902. СПб., 1902. С. 20.. До реформы 1780-х гг. священник едва ли не по умолчанию был учителем, то есть ключевым актором в образовательной сфере См. отзывы церковных иерархов в рамках работы Уложенной комиссии (ОР РНБ. Ф. СПбДА. Д. 41), а также проекты Брауна-Дюмареска, «План государственных гимназий», «Учреждения школ нижних в городах столичных, губернских, уезд-ных и в местечках» и др. См.: Рождественский С.В. Исторический обзор. С. 251-281; Hans, N. (1961) “Dumaresq, Brown and some early educational projects of Catherine II”, The Slavonic and East European Review 40(94): 229-235.. Книга «О должностях», возможно, явилась запоздалой попыткой Св. Синода если не повлиять на исход образовательной реформы, то во всяком случае сохранить значимость фигуры приходского священника. Однако сделать этого не удалось. Последующие десятилетия, когда происходила дифференциация «церковного» и «гражданского» как на ментальном, так и на институциональном уровне, привели к тому, что, вслед за Г. Фризом, можно назвать «спиритуализаци - ей» духовенства, то есть его четкой «локализацией» в пространстве «церковного», противопоставленного «делам мирским» В значении систематического и сознательного вынесения церкви из пространства «секулярных» проблем и концентрации исключительно на «духовных». Freeze, G.L. (1985) “Handmaiden of the state? The Church in Imperial Russia reconsidered”, The Journal of Ecclesiastical History 36(01): 90..
Дихотомия церковное / гражданское, впервые обозначенная в рамках петровских реформ, а, возможно, даже раньше См. «Привилей» Симеона Полоцкого и его разделение наук на духовные и мир-ские: Полоцкий С. Привилей // Древняя российская вивлиофика, или Собрание разных древних сочинений, яко то: российския посольства в другия государства,, не нашла отражения в книге «О должностях», мир которой прост и структурно гомогенен, несмотря на ее официальный характер. Образ описываемого в книге священника, наделенного чертами античного оратора, чьим главным орудием является слово20, был далек от российских реалий. Однако он не лишен правдивости в том смысле, что негласная конвенция, согласно которой в XIX в. приходской священнослужитель может появиться в обществе дворян только в качестве «требоисполнителя», еще не сформировалась21.
«Книга о должностях» отражала стратегию духовных школ, в области языка и программы образования. В 1800 г., когда в Синоде был поднят вопрос о языке преподавания богословских дисциплин, московский митрополит Платон (Левшин) высказался вполне определенно».
Чтоб на русском языке у нас в училище лекции преподавать, я не советую. Наши духовные и так от иностранцев почитаются почти неучеными, что ни по-французски, ни по-немецки говорить не умеем. Но еще нашу поддерживает честь, что мы говорим по латине и переписываемся. Ежели же латинскому учиться так, как греческому, то и последнюю честь потеряем, поелику ни говорить, ни переписываться не будем ни на каком языке; прошу сие оставить22.
В соответствии с интерпретацией В. Живова, митрополит немного лукавил и в действительности его больше волновало положение духовенства в среде отечественной, а не иностранной образованной элиты. Однако это различение не кажется столь значимым, если речь идет о некоей международной «Respublica literaria», «образованного сообщества», объединяющего интеллектуалов без различия по национальному признаку и вне дихотомии «церковного» и «гражданского». Такая позиция была вполне естественна в той исторической ситуации, когда образованное духовенство претендовало на принадлежность к классу интеллектуалов. Однако к началу XIX в. (несмотря на усилия самого митр. Платона) это было уже не так. И слова московского митрополита - реакция на уже происходящие изменения.
Через 26 лет наиболее одаренный ученик митр. Платона и один из влиятельнейших российских иерархов XIX в. - митрополит Филарет (Дроздов) оставил следующий отзыв по вопросу о латинском языке в преподавании: