Следы старообрядческой культуры в художественной прозе В.М. Шукшина
Т.А. Богумил
Аннотация
На материале художественной прозы В.М. Шукшина и литературоведческих источников выявляется роль старообрядческой культуры в авторской модели истории, пространства и человека. Старообрядчество является приметой конкретного реального времени (XVII в.) и места (Сибирь), фактором этногенеза русского сибиряка и основой сибирского характера, частным проявлением ведущей мировоззренческой проблематики творчества писателя: воля-праздник и ограничивающие ее ценностно-нормативные институты (церковь, семья, государство и др.).
Ключевые слова: В.М. Шукшин; старообрядчество; раскол; Аввакум; Никон; Степан Разин; Сибирь; сибирский текст.
Abstract
The aim of the study was to reveal the role of the Old Believer culture in V.M. Shukshin's model of history, space and man. The information was gathered from Shukshin's fiction and literary studies. The validity of addressing the indicated problem is confirmed by the presence of a special vocabulary in the writer's texts (Kerzhaks, dissenters, dvuperstniki [those crossing themselves with two fingers], Archpriest Avvakum, Patriarch Nikon, the Kerzhenets River, the Solovetsky Monastery, “old” and “new” faith). In addition to the obvious references to the Old Believers, the texts contain motifs and images, implicitly referring to the Old Believers (Be- lovodye, the hidden church).
The study showed that the Old Believer culture is a sign of a specific real time (17th century) and place (Siberia) in Shukshin's artistic world. In the writer's spiral model of time, the Split of the 17th century “rhymes” with other periods of national discord (the era of princely civil strife in the 12th century, the revolution and civil war at the beginning of the 20th century). The history of the Old Believers is associated with the history of the Russian development of Siberia, the ethnogenesis of the Russian Siberian. To some extent, the “Old Believer” element of a Shukshin character is synonymous to the “Siberian” (narrower to “Altaian”, broader to “inherently Russian”) one. Shukshin extensively addresses the topic of the Split in his novel I Came to Give You Freedom about the events of the 12th century: in the images of Avvakum and Nikon, Razin's dialogue with the “patriarch” about the essence of the “old” and “new” faith, the Solovetsky Monastery. Intra-confessional disputes do not become the subject of the writer's reflection.
The solution of the question of faith in general and of freedom as liberation from the Christian dogma is much more significant for him. The Solovetsky Monastery, in its real and virtual realization, organizes the plot of Razin's “liberation” from the shackles of religion that constrain his freedom. The Old Believer culture is a specific manifestation of the leading issues of the writer's works: freedom-as-feast and the axiological normative institutions that limit it (church, family, state, etc.). Thus, the results of the study showed that, although the Old Believer culture is not the leading component of Shukshin's works, its traces are found in the space-time and character organization of the writer's artistic world. They are included in the problem field of larger worldview questions: freedom-as-feast, faith in God, life and death.
Keywords: V.M. Shukshin; Old Believers; Split; Avvakum; Nikon; Stepan Razin; Siberia; Siberian text.
Старообрядчество - одна из важнейших тем литературы Сибири и о Сибири, поскольку является своего рода «маркером» сибирского пространства. Традиция обращения к этой теме сложилась в литературнопублицистическом творчестве областников (Г.Н. Потанин, Н.М. Ядринцев) [1. С. 234], достигла пика в литературе первой трети ХХ в. (А.П. Чапыгин, А.Е. Новоселов, Г.Д. Гребенщиков, В.Я. Шишков, Вс.В. Иванов, М.П. Плотников, Е.Н. Пермитин, Л.И. Гумилевский, В.Я. Зазубрин). Затем последовал спад интереса, преодоленный во второй половине ХХ в., когда старообрядчество становится одной из ведущих тем в произведениях авторов-тради-ционалистов [2. С. 22].
В шукшинистике уже высказывалась мысль о том, что В.М. Шукшина «не миновало влияние старообрядчества как феномена сибирской действительности, которой он, безусловно, принадлежал» [3. С. 65-66]. Это влияние усматривалось в некоторых образах, мотивах, идеях его произведений. Старообрядцы на протяжении долгого времени определяли сибирский этнос, сохраняя, по мнению исследователей, исконный «русский национальный дух и культуру», что способствовало «созданию образа национального героя в шукшинской прозе» [4. С. 43]. «Чтимый старообрядцами “Измарагд” - свод нравственных идеалов Древней Руси - оказался коммунисту Шукшину по духу ближе партийно-советского “Кодекса”», - утверждал Е.А. Вертлиб [5. С. 164-165].
Пожалуй, этот эффектный тезис нуждается в коррекции. Духовный мир писателя, как неоднократно отмечалось, сложен, динамичен, порой парадоксален. Унаследовав от предков-крестьян языческую и православную традиции (двоеверие), имея опыт общения со старообрядцами, в 1960-е гг. писатель пытался постичь христианство рационально, отделяя православие от идеализированной патриархальности. Подготовительные работы к фильму о Степане Разине и к роману «Я пришел дать вам волю» в начале 1970-х гг. привели к изменению мировоззрения Шукшина, осознанию им того факта, что национальной основой русской культуры является православие [6. С. 151-152]. Известно, что Шукшин досконально изучал материалы о событиях, последовавших за церковным расколом, работал в архивах, составил «целую библиотеку по Разину» [7. С. 443]. Еще в 1963 г. он увлеченно прочитал «Житие протопопа Аввакума» [8. С. 130]. А.Д. Заболоцкий вспоминал: «Василий Макарыч выискивал в фондах источники для разинского замысла.
В Астрахани собрал незнакомые ранее материалы о патриархе Никоне, о церковной смуте, староверах» [9. С. 101]. Летом и осенью 1970 г. Шукшин искал подходящую натуру для съемок фильма о Степане Разине. Он посетил Вологду, Псков, Кострому, Кирилло-Белозерский, Печерский, Ипатьевский и Ферапонтов монастыри [10. С. 144]. Существенное влияние на осмысление Шукшиным древнерусского искусства и раскола оказали беседы с искусствоведом-реставратором и старообрядцем Саввой Васильевичем Ямщиковым [4].
Преувеличением было бы считать писателя носителем старообрядческой (как и православной в целом) идеологии. Тем не менее в художественном мире В.М. Шукшина имеются связанные со старообрядчеством элементы, что с разной степенью доказательности фиксируют исследователи. Системное исследование интересующей нас проблематики отсутствует. В статье предпринята попытка свести воедино частные наблюдения ученых и, дополнив, сформировать целостную и непротиворечивую трактовку роли старообрядчества в творчестве В.М. Шукшина.
По утверждению М.М. Бахтина, «всякое вступление в сферу смыслов совершается только через ворота хронотопов» [11. С. 406]. Иными словами, понимание чего-либо (здесь - старообрядчества как мировоззренческой системы) происходит посредством принятия смыслами пространственно-временной формы - в сфере авторской творящей активности. И путем осмысления пространственно-временного выражения - в области читательской деятельности. Понятно, что старообрядчество, прежде всего хронологически, привязано к эпохе церковного раскола - XVII в. Оппозиция старообрядчества государству и официальной церкви, естественно, привела к гонениям и преследованиям, вследствие чего значительная часть старообрядцев ушла на Русский Север и в Сибирь. С точки зрения места старообрядчество в значительной мере прикреплено к указанным территориям. Тем самым старообрядчество в мире Шукшина выступает как знак и «бунташного века», и пространства Сибири (уже - Алтая).
Анализ словоупотреблений В.М. Шукшина показал, что наиболее частотным словом, связанным с темой старообрядчества, является слово «кержак» и его производные («Классный водитель», «Охота жить», «Калина красная»). Однократно появляются синонимы - «раскольники» («Психопат») и «дву- перстники» («Я пришел дать вам волю»). В романе «Я пришел дать вам волю» упоминаются протопоп Аввакум, патриарх Никон, река Керженец, Соловецкий монастырь, «старая» и «новая» вера. «Китеж» и «Беловодье», входящие в ассоциативно-смысловое поле темы «старообрядчество», в текстах отсутствует. В нехудожественной прозе В.М. Шукшина подобной лексики не обнаружено вовсе (за исключением патриарха Никона).
Кержаками (от р. Керженец Нижегородской обл.) называли старообрядцев, которые после разгрома Керженских скитов в 1720-х гг. бежали на Урал и далее в Сибирь. Кержаки стали одними из первых русскоязычных переселенцев в Сибирь, где составили основу алтайских каменщиков, или бухтарминских старообрядцев (от р. Бухтарма на Юго-Западе Алтая). Бухтарминцы селились в верховьях реки Катуни, в труднодоступных горных долинах (отсюда - каменщики) [12].
Аскетичный образ жизни старообрядцев породил культурные стереотипы их восприятия, что подчеркнуто В.М. Шукшиным в перекликающихся диалогах между коренным сибиряком (сибирячкой) и «чужим», связанным с городом, субъектом:
- У вас родители - кержаки?
- Нет. Почему ты так решил?
- Строгие-то... Попрут еще. Я, например, курю.
- Господи, у меня отец сам курит. Брат, правда, не курит. (6, 22)1
Беседа Любы Байкаловой и Егора Прокудина из «Калины красной» (1973) почти дословно следует репликам старика-охотника и рецидивиста из рассказа «Охота жить» (1967):
- За убивство тебя бог накажет, не люди. От людей можно побегать, а от его не уйдешь.
- Ты верующий, что ли? Кержак, наверно?
- Кержак!.. Стал бы кержак с тобой водку пить.
- Это верно (3, 96).
Утрата связей потомков старообрядцев с древними традициями обозначена в характеристике героя рассказа «Классный водитель» (1963): «Пашка был родом из кержаков, откуда-то с верхних сел по Катуни, но решительно ничего не усвоил из старомодного неповоротливого кержацкого уклада» (1, 186). Разрушение традиций - не всегда зло. Уходит старый уклад, но появляется что-то новое. Об этом покаянный рассказ старика-охотника про соблазнение им кержацкой девушки и рождение внебрачного ребенка («Охота жить»). Попытка кержаков уйти от людей, от греха оказалась безуспешной. «Жизнь дал человеку - не убил, - комментирует ситуацию слушатель, - Может, она после этого рванула от них. А так довели бы они ее со своими молитвами: повесилась бы на суку где-нибудь, и все» (3, 97). Впрочем, то, что охотник сделал «хорошее дело», утверждает уголовник, который затем погубит старика. Конечно, этот факт ставит под сомнение позитивную трактовку происходящих со старообрядцами изменений.
История старообрядчества, как было отмечено выше, напрямую связана с историей освоения русскими Сибири. Известно, насколько животрепещущей была для В.М. Шукшина тема переселения крестьянства в Сибирь2. Часто цитируются размышления писателя по этому поводу: «.как наши предки шли вот по этим местам. Шли годами, останавливались зимовать, выходили замуж по дороге, рожали. До чего упорный был народ! Ну вот ведь она, земля, останавливайся, руби избу, паши. Нет, шли дальше и дальше, пока в океан не уперлись, тогда остановились. А ведь это не кубанские степи и не Крым, это Сибирь-матушка, она “шуток не понимает”. <.> Как они по два-три года добирались до мест своих поселений!» (9, 33) («Только это не будет экономическая статья.», 1967).
И еще: «Редко кому завидую, а завидую моим далеким предкам - их упорству, силе огромной. <.> Представляю, с каким трудом проделали они этот путь с севера Руси, с Волги, с Дона на Алтай» (8, 54) («Признание в любви (Слово о “малой родине”)», 1973). Бронька Пупков, герой рассказа «Миль пардон, мадам!» (1968), с гордостью сообщает: «Откуда, мол! Вековечные сибирские... Мы от казаков происходим, которые тут недалеко Бий-Катунск рубили, крепость. Это еще при царе Петре было. Оттуда мы и пошли, почесть вся деревня...» (3, 173). В рассказе «Охота жить», на первый взгляд, нет места этногенетическим моделям. Однако в охотничьей лесной избушке, по сути, пересекаются представители различных социальных групп, образовавших сибирский русскоязычный этнос. Это староверы-старожилы (воспоминания старика), крестьяне-новоселы (старик) и преступники (парень). Образ ребенка, родившегося от беззаконной связи женатого охотника с кержацкой девушкой, как бы соединяет в себе основные «первоэлементы» коренного сибиряка.
Помимо достаточно очевидных упоминаний о кержаках, в текстах В.М. Шукшина присутствуют мотивы и образы, отсылающие к старообрядчеству исподволь, опознаваемые благодаря исследовательской интуиции. Так, по мнению С.М. Козловой, в пространственной организации рассказа «Мастер» (1971) прослеживается оппозиция «старой» и «новой» веры: «большой» церкви в Чебровке, «явно позднего времени», «стоящей на возвышении», «показывающейся» суетному миру, противопоставлена потаенная «от праздного взора» Талицкая церковка (5, 164). Та- лицкая церковь связана с расколом датировкой постройки - семидесятые-девяностые годы XVII в. и тем, что является копией Владимирских храмов XII в., «у древних твердынь которых собиралась и укреплялась старая вера» [15. С. 205].
Описание Талицкой церкви ассоциируется с образом града Китежа и церкви из Васильграда, бежавшей от злых людей за Суру и за Волгу [Там же]. Сравнение церкви с поруганной красавицей3, за которую безуспешно пытался бороться Семка Рысь, восходит к библейской легенде о заступничестве Иисуса Христа за женщину, обвиненную в прелюбодеянии (Ин. 8:3-11) (5, 378). Метафора церкви как опозоренной, преданной, плененной женщины, сокрывшейся в лесах, является одним из константных символов старообрядчества беспоповского толка [15. С. 205]4.
Согласно наблюдениям А.И. Куляпина, в рассказе «Мастер» представлена спиралевидная модель времени, в которой, благодаря ассоциативным связям, установлены аналогии между эпохой княжеских междоусобиц (XII в.), «бунташным веком» (XVII в.) и началом ХХ в. [17. С. 70]. Репрессии, направленные против старообрядцев, повторились на новом витке истории уже против всех православных. Описанные Шукшиным разрушения храмов, происходившие в ХХ в. (см. обзор в: [Там же. С. 65-68]), есть не только примета этого времени. Возникают ассоциации с гонениями на старообрядческую церковь в XVII в., когда с куполов сбрасывались кресты, штурмом брались не подчинившиеся монастыри, сжигались скиты. По крайней мере именно так старообрядцы воспринимали происходящие в советской России бесчинства [18. С. 78-105].
Проблемы, которые волновали людей на Руси и во времена феодальной раздробленности в XII в., и в «смутном» XVII в., когда начался раскол, и в революционном начале ХХ в. - национальное единство, национальная идентичность. Шукшин усматривает в современном ему мире аналогичные проблемы (ср. рассказ «Экзамен», 1962). Спасение книг и спасение через книги - пафос рассказа «Психопат». Характеристика героя как «подвижника» и его имя - Сергей, отсылают к родоначальнику русского праведничества Сергию Радонежскому [19. С. 61]. Раскольничьи книги, которые собирает герой, по легендам, обеспечивают «пропуск» в Беловодье [2. С. 417].