Кафедра истории новейшей русской литературы и современного литературного процесса
ФГБОУ ВО «Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова»
Роман Алексея Иванова «Тени тевтонов» на фоне его прежних произведений
Александр Владимирович Леденев1, Мария Сергеевна Руденко2
1 Доктор филологических наук, профессор; декан филологического факультета «Совместный университет МГУ-ППИ» в Шэньчжэне (КНР).
2Кандидат филологических наук, старший преподаватель
Аннотация
Новый роман Алексея Иванова «Тени тевтонов» рассмотрен в контексте основных произведений писателя, созданных с начала 1990-х годов. Выдвинут тезис об экспериментальном характере произведения, представляющего собой напечатанный текст аудиоромана. По сравнению с другими книгами Иванова, особенно такими шедеврами, как метафизические «Сердце Пармы» и «Золото бунта» и реалистические «Географ глобус пропил» и «Ненастье», «Тени тевтонов» отличаются отсутствием глубокого психологизма, разработкой приключенческой сюжетики в ущерб философской глубине. В романе также просматривается тенденция к упрощению сложной исторической проблематики, а персонажи соответствуют ставшим привычными историческим «маскам»-типажам: трусливый, подлый и корыстный фашист-гауляйтер, «идейный» старый лоцман, связанный с древней мистикой, чистая девушка, страдающее гражданское население, ставшее жертвой пропаганды и готовое скорее умереть, чем встретиться лицом к лицу с Советской армией. Узнаваемыми являются образы советских воинов-освободителей, сошедшие со страниц книг и киноэкрана. С другими произведениями Иванова новый роман «Тени тевтонов» роднит отсутствие «хорошей» развязки, «географическое вдохновение», позволяющее создавать запоминающиеся картины природы Восточной Пруссии, ее древних замков и городов, существующих как в XVI веке, так и в первые дни после Победы 1945 года. В статье сделан вывод о том, что новый роман А. Иванова, в отличие от ранних его произведений, - сознательное обращение к стилю и сюжетике «массовой» литературы, необходимым для быстрого коммерческого успеха текста в ущерб его художественному уровню.
Ключевые слова: история, стиль, «высокая» литература, романы Иванова, мистика, сюжет, философия, массовая культура, фэнтези
Alexei Ivanov's novel «Shadows of the Teutons» against the background of his earlier works
Aleksandr V. Ledenev1, Maria S. Rudenko1
1Doctor of philological sciences, professor, department of history of contemporary russian literature and contemporary literary process, Lomonosov Moscow state university; dean of the faculty of philology, Shenzhen MSU-BIT University (PRC).
2Candidate of philological sciences, senior lecturer, department of history of modern russian literature and contemporary literary process, Lomonosov Moscow state university.
Abstract
Alexey Ivanov's new novel «Shadows of the Teutons» is considered in the context of the writer s main works written since the early 1990s. The authors put forward the thesis about the experimental nature of the book which is a printed text of an audio novel. Compared with the other works by Ivanov, especially such masterpieces as his metaphysical novels «The Heart of Parma» and «The Gold of Rebellion» and the realistic ones like «The Geographer Drank his Globe Away» and «The Rough Weather», «Shadows of the Teutons» differ in a simplified character treatment, lack of deep psychology and development of an adventure story to the detriment of its philosophical depth. In the novel, there is also a tendency to simplify complex historical issues, and the characters correspond to the familiar historical «masks»: a sneaky and mercenary fascist governor, a committed old pilot associated with ancient mysticism, a pure girl, suffering civilian population consisting of people that fell victim to propaganda and are ready to die rather than to face the Soviet army. Recognizable are the images of Soviet soldiers, the liberators that seem to have just stepped out of books or come from movie screens. Ivanov's new novel is related to his other works by the lack of a `happy ending' and `geographical inspiration' which allows the author to create memorable scenery of East Prussia, its ancient castles and cities that existed both in the 16th century and in the first days after the Victory of 1945. The article concludes that the new novel by Alexey Ivanov, unlike his early works, is a conscious appeal to the style and plot of `mass' literature, necessary for the book's rapid commercial success to the detriment of its artistic level.
Key words: history, style, «high» literature, Ivanov's novels, mysticism, plot, philosophy, popular culture, fantasy
Разножанровая и тематически пестрая проза А. Иванова стабильно привлекает внимание литературных критиков и исследователей современного литературного процесса [Абашев, Абашева, 2010; Абашев, Фирсова, 2013; Беляков, 2010; Гончаров, Гончаров, 2019; Зырянов, 2017; Иванова, 2017; Колобаева, 2019; Колобаева, 2020; Куликова, 2020а; Куликова, 2021а; Куликова, 2021б; Куликова, 2020б; Куликова, 2021в; Куликова, 2020в; Лобин, 2012; Погорелая, 2019; Савенкова, 2017; Сироткина, 2018; Сысоева, 2014; Хрящева, Когут, 2013]. Недавно появившийся роман «Тени Тевтонов», с одной стороны, убеждает в устойчивости индивидуального стиля писателя: его проблематика и поэтика вполне коррелируют с содержанием и формой уже признанных писательских удач - романов «Географ глобус пропил», «Ненастье», «Тобол». С другой стороны, в этом романе наметились и новые стилевые тенденции, которые стоит соотнести с прежней жанрово-тематической практикой автора.
Возможно, не так уж не права критик Г. Юзефович, вспомнившая в связи с новым романом А. Иванова «Тени тевтонов» о гоголевском «Портрете» [Юзефович, 2021]. Писатель продолжает свой творческий эксперимент, создавая каждое следующее произведение в ином жанре, иной стилевой манере. Очевидной является разница между реалистическим «Ненастьем» и вампирским «ужастиком» «Пищеблок», чёрным юмором романа «Блуда и МУДО» и мистикой «Псоглавцев»... Немалое количество написанного Ивановым позволило бы продолжать сравнения и противопоставления достаточно долго, однако просматривается некая тенденция, могущая навести на определенные выводы.
После дебютной фантастической «Охоты на Большую Медведицу» Иванов публикует свой роман «Географ глобус пропил». Он обратил на себя внимание читателя тонким психологизмом, реалистически выписанным образом уральского города и его жителей - школьников, учителей, людей самых разных характеров и профессий. Но, наверное, главным достижением молодого писателя был самобытный язык произведения - живой, меткий, современный, остроумный, органично сочетающий городское просторечие, каламбуры, цитаты и реминисценции.
В те же годы, что и печальные «Общага на крови» и «Блуда и МУДО», выходят лучшие создания Иванова, его «Большие книги» - «Золото бунта» и «Сердце Пармы». Вторая вызвала особенно много споров о «национальной идее» в ее историческом и политическом аспектах. К роману «Золото бунта» в целом сформировалось отношение как к захватывающему боевику, где приключения главного героя составляют наибольший интерес, хотя в романе есть и полемика - и с «Капитанской дочкой», и с советской историографией, продолженная в историческом исследовании пугачевской эпохи «Вилы». Основной акцент совершенно справедливо сделан на зверствах пугачевцев; убийства и насилие даны крупным планом, с натуралистическими подробностями. Однако именно в «Золоте бунта» осталась почти не замеченной философская линия, связанная с сектой «истяжельцев»: «Сатана за душу сулит сладости, коих от Бога человеку за грехи не положено: денег сулит, баб, славу, отмщение. И не можем мы без этого уже, понимаешь?... Надо нам того, что выше наших сил, а без этого нам и вовсе ничего не надо!» [Иванов, 2005, с. 393-394]. По мысли раскольников, Бог даёт лишь по силам, а вот сатана помогает в том, что выше сил человеческих, в том, что только и нужно людям. Отдавая крест и заключённую в нем душу истяжельцам, человек получает право безнаказанно творить бесовскую волю и при этом оставаться чистым. Не это ли вековечная мечта грешной, сластолюбивой человечьей души, так виртуозно воплощённая Ивановым в речах сектантов? Кажется, невозможно противиться, нечего противопоставить, но главный герой, молодой сплавщик Осташа все же выбирает иной, пусть и не очень праведный, но свой путь.
В одном из интервью Иванов называет стиль своих ранних романов «барочным» [Иванов, 2021а]. Если рассматривать барокко как прежде всего метафизический стиль, то с писателем можно согласиться. И «Золото бунта», и «Сердце Пармы» - действительно метафизические романы. Реальное, даже натуралистическое искусно сплавлено с мистическим; «золотая баба» влияет на мир тайги-пармы, таинственно выстраивая судьбы людей, мстя за надругательство над святынями; земная девочка, дочка горького пьяницы пермского князька, становится ламией, оборотнем или ведьмой, выжигающей душу князя Михаила. Все переплетено в единый клубок: воля хумляльта Асыки и воля великого князя Московского, камлание шаманов и неистовый религиозный порыв миссионеров, осады, казни, рождения и смерти. В этом своём романе Иванов очевидно продолжает традицию символистского романа Серебряного века, также сплетающего реальное и ирреальное в неповторимую, нерасторжимую вязь.
В то же время Иванов не оставляет темы пугающей и завораживающей провинции девяностых, в «Ненастье» достигая, кажется, предела боли, горя, обличения. На данном этапе это произведение можно назвать последним шедевром Иванова. И снова, помимо сильного сюжета, глубокого психологизма, реалистически выписанных характеров и подробностей, блестяще переданной атмосферы «лихих девяностых» и следующих за ними годов, внимание читателя приковывает к себе язык. Емкий, сильный, грубый. Грубость и мат - подчёркнутый художественный приём: язык адекватен реальности, о такой жизни по-другому и не скажешь.
На этом фоне внимательного читателя не мог не насторожить «Царь», текст, написанный по мотивам сценария кинофильма, снятого Павлом Лунгиным. И если в фильме на первый план выходит игра актеров, прежде всего Янковского и Мамонова, то в книге снова просматривается определенная мистика - это и спасающая святыня, и мистика власти. Но сюжетные линии очередного исторического произведения очевиднее, события и персонажи обретают определенную предсказуемость; загадка словно заранее решена в отличие от более ранних произведений на историческую тему.
«Дэнджерологическая дилогия» - «Псоглав- цы» и «Комьюнити» - стала попыткой сплавить мистику и современность. Особенно яркая смесь получилась, на наш взгляд, в «Комьюнити». Подобное соединение практикуется со времён готического романа и достигает вершины в «закатном романе» Булгакова с тем, чтобы сегодня стать достоянием массового жанра «городского фэнтези». Однако Иванов здесь пока ещё остаётся в поле «высокой» литературы, прежде всего благодаря убедительному исследованию типа «героя» или, если угодно, антигероя «нашего времени». Если на роль подобного амбивалентного персонажа ранних девяностых очевидно и по праву «претендует» Виктор Служкин из «Географа...», а поздних девяностых - Герман Неволин, то Глеб Тяженко типичен для периода «сытых нулевых». Он проходит характерный для удачливого представителя общества потребления путь от мальчика из Апатитов до жителя столицы, потратившего жизнь и талант для приобретения определенного лоска и социального уровня, хотя серьезных вершин он так и не достигает: хорошая, но служебная квартира, приличная, но не новая иномарка, одежда не самых люксовых, хотя и популярных брендов. Конечно, «топовый» хозяин «ДиКСи» Гермес находится на высотах, для Глеба недостижимых.
По прошествии ряда лет после выхода романа, а вышел он в 2012, когда никто и не подозревал о том, как близок конец «сытых нулевых» и бытового консьюмеризма, выясняется, что интересен он не запутанной историей смертельно опасного «информационного пузыря» с элементами страшного сна наяву, а как раз психологически убедительным художественным изображением московского социума и его представителей из канувшей в Лету эпохи. Особенно тех, кто явно идёт на смену и Тяженко, и даже Гермесу: зубастых, умных и уже абсолютно бездушных Орли и Бобсу. Неслучайно именно двойник Бобса и убивает Глеба: это можно счесть пророчеством писателя о наступлении нового железного времени.
По сравнению с «Комьюнити» «Псоглавцы» при всем их жестком реализме представляются почти умиротворяющим текстом. Этот роман называли, помимо других определений, «новой деревенской прозой»: действительно, давно погибшая русская деревня нарисована во всей ее неприглядной красе. Из полностью разложившегося социума невозможно даже убежать: догнивать удобнее на прежнем месте. А тех, кто все же предпринимает попытку к бегству, ждёт страшная расплата. И тем не менее «кинематографические» псоглавцы выглядят вполне домашними, почти уютными в контексте почти немыслимого в творческом мире Иванова хэппи-энда. Охранник новорусского замка чудом оборачивается крутым дэнджерологом, спасающим героев и ставящим все на свои места, красочные погони с использованием экзотической дрезины держат в напряжении, но все заканчивается благополучно для положительных героев; впрочем, загадка современного оборотничества разрешается не более убедительно, чем объяснение феномена интернет-чумы. И вот здесь проявляется интересная тенденция: чем более захватывающим становится текст Иванова, тем меньше места остаётся для многозначности, метафор, философского осмысления и прочих признаков «высокой» литературы. Именно в «Псоглавцах» автор активно пользуется приемами даже не столько книг, сколько голливудских экранизаций Стивена Кинга, хотя за счёт русского «деревенского текста» роман пока что не пересекает нижней границы качественной беллетристики, если не «высокой» литературы.
А вот монументальный «Тобол» не только не скрывает, но прямо обнажает свою зависимость от кинематографа: как мы помним, сам автор даёт ему жанровое определение «роман-пеплум», хотя экранизация (режиссёр Игорь Зайцев), в отличие от «Царя», оказалась слишком прямолинейной: из нескольких сюжетных линий была оставлена лишь одна, и та упрощенная: фактически был взят лишь эпизод, переложенный на язык кино на уровне и в стилистике сериала, но урезанный до двух серий, то есть с претензией на «полный метр».
Самое важное в романе, если отстраниться от завлекательного сюжета, - очевидный поклон в сторону Д. С. Мережковского, но адаптированного А. Н. Толстым, и... А. Иванова, адаптированного А. Ивановым. По сравнению с «Сердцем Пармы» натурализма побольше, но как -то он тусклее; язычников и миссионеров тоже много, но мистика развеялась, все стало до обидного реальным: богов-то нет, но и Бога, кажется, тоже. Тайна развеяна, осталась борьба за власть. Таким образом, при всей «густоте замеса», множестве персонажей, приключений, любовных историй, сюжетных линий роман удивительным образом потерял качество историзма, глубину, то самое «подводное течение» или «тройное дно», что так ярко проявлялись в ранних романах. Все фигуры на месте, чтение увлекательное, а «на выходе» - лишь «впечатление», как после шикарной голливудской постановки.