Лингвистическая теория метафоры, основой которой служит определение, рассматривающее метафору как «троп или механизм речи, состоящий в употреблении слова, обозначающего некоторый класс предметов, явлений и т. п., служащий для характеризации или наименования объекта, входящего в другой класс, либо наименования другого класса объектов, аналогичных данному в каком-либо отношении», относится к временам Аристотеля. Термин метафора (от греческого μεταφορά), означающий «перенос», «перемещение», «вращение», был введен Аристотелем согласно его пониманию искусства как подражания жизни. В его «Поэтике» мы впервые сталкиваемся с теорией метафоры, которая представляет собой теорию иерархических типов. «Переносное слово - (metaphora) это несвойственное имя, перенесенное с рода на вид, или с вида на вид». В результате, основа метафорического переноса, внутри одной категории (род-вид, вид-род, вид-вид, род к элементу рода, основываясь на пропорции) - подобие между двумя предметами. Такое определение заложило прочную основу классического определения метафоры как переноса имени одного предмета или явления на другой предмет или явление на основе сходства между ними. Конечно, Аристотелевская иерархия типов охватывает не все значимые явления метафоры, такие как её происхождение, которые будут играть основную роль для «многопространственной модели» (many-space model) метафоры. Двухпространственная структура, которую мы здесь видим, не рассматривается в качестве существенной части человеческой коммуникации, здесь она служит для достижения большей выразительности сказанного или написанного.
Важно отметить, что данная модель достаточно долгое время не подвергалась существенным изменениям. Она развивалась, и в 1930-е годы английский лингвист Ричардс предложил использовать следующие слова для обозначения составляющих метафоры: «содержание, смысл» (tenor) и «оболочка, образ» (vehicle), то есть, для обозначения двух «мыслей», которые, согласно его взглядам, «действуют вместе». Исследования Ричардса частично отражены в работах Блэка, который разработал так называемый «интеракционный подход». В основании данного подхода лежит утверждение, что метафора - это органичный феномен языка, который действует на более глубоких уровнях, чем уровень словесных комбинаций, и проявляется во взаимодействиях (интеракциях) концептуальных структур, лежащих в основе слов.
Поясним, что концептуальная интеракция, которую вводит Блэк, это своего рода концептуальное комбинирование, с разницей в том, что при комбинировании изначальное значение концептов в новой структуре не изменяется, тогда как при концептуальной интеракции значение первоначальных концептов изменяется. Конечная метафора - больше, чем просто комбинация, она концептуально приближает и изменяет свои компоненты. Интеракция вызывает обмен предикатами - ассоциациями между двумя данными концептами.
Модель Блэка строится непосредственно на самой метафоре, что затрудняет конкретизацию отдельных предикатов. Его «интеракционная теория» подводит нас к снятию с метафоры риторического контекста.
Как было отмечено ранее, Лакофф и Джонсон подчеркивают когнитивную роль метафоры, критикуя основное традиционное направление лингвистических исследований. Лакофф не находит принципиального различия между метафоризацией обыденного и поэтического языка, придавая метафоре в действительности значимую роль.
В основе процессов метафоризации лежат процедуры обработки структур знаний, которые на одном из метаязыков когнитивной науки описываются в категориях фреймов и сценариев. Знания, фиксированные в когнитивной системе человека в виде фреймов и сценариев, представляют собой обобщенный опыт взаимодействия человека с окружающим миром - как с миром объектов, так и с социумом. Особую роль играет опыт непосредственного взаимодействия с материальным миром, отражающихся на языковом уровне, в частности в виде онтологических метафор.
В данной теории главный тезис заключен в том, что метафоры помогают нам в процессе мышления, выстраивают определенные эмпирические границы, благодаря которым мы начинаем понимать новые абстрактные концепты. «Суть метафоры - это понимание и переживание сущности одного вида в терминах другого вида». Благодаря тому, что происходит смешение метафор, лежащих в основе мыслительной деятельности, формируется когнитивная карта, которая, в свою очередь, представляет собой сеть концептов. Эта сеть организована таким образом, чтобы абстрактные концепты закрепились в нашем опыте и в отношениях с внешним миром. При описании и конструировании наблюдаемого мира и построении когнитивной карты используется следующая терминология: структура цели (target domain), структура источника (sourсе domain), когнитивное отображение (cognitive mapping). Основным в данной концепции являются не слова и выражения, а онтологическая отображение концептуальных миров (ontological mapping across conceptual domain). Метафора как факт языка, риторическая сторона, представляется вторичной по отношению к метафоре как факту мышления, как части семантической системы, как метафоре в когнитивном аспекте.
В своей работе Лакофф и Джонсон критикуют традиционные теории в том, что они принимают «базовые концепты за неразложимые далее примитивы». Они считают, что не все «примитивы», которые считаются элементарными «строительными кирпичиками» значения, считаются неразложимыми. Они приводят пример концепта «причинность», утверждая, что причинность, считаясь «базовой категорией человеческого мышления» «не должна считаться неразложимым далее примитивом». В итоге Лакофф и Джонсон предлагают свою концепцию, согласно которой «причинность представляет собой эмпирический гештальт». Само понимание этой причинности должно восприниматься как кластер, который в свою очередь состоит из других компонентов. Гештальт - целое, кластер - составляющие части. В свете это концепции они используют термин «прототипический», идею которого они заимствовали у Э. Рош. В категории мы можем выявить «прототипических» представителей категории и «непрототипических» - косвенных, которые являются не самыми яркими представителями семейства. Так, например, Пушкин - поэт, это, «прототипический» член своего ремесла, а вот Аронзон - не такой характерный представитель стихотворца. Здесь важную роль играет наше восприятие и отношение к той или иной группе определенного представителя. Это в первую очередь зависит от нашего знания о мире и о том, как мы концептуализируем окружающую нас действительность.
Основная роль метафоры в данном когнитивном процессе - расширить применение существующей категории. Каждая категория создается относительно нашего опыта о мире, и создается модель с конкретной областью применения. Метафора меняет и добавляет новые категории, подвергая концепты новому классифицированию. Это способствует расширению границ прежних концептов, выявляются новые пространственные категории.
«Многопространственная» модель (many-space model) метафоры и концептуальной проекции, представленная в теории концептуальной интеграции Фоконье и Тернером - качественный скачок в развитии теории метафоры. Эта модель состоит из двух и более элементов, ментальных миров, которые интегрируются в новое ментальное пространство. Исходя из имеющихся входных пространств (source-input space 1) and target - input space 2) и дополнительно введенным Фоконье и Тернером родовым пространством (generic space), при смешении мы получаем новое - выходное пространство или смешанное пространство (blended space). Родовое пространство содержит фоновые, базовые знания, которые являются общими для обоих входных пространств, а также и для полученного пространства. Это своего рода координирующее пространство, приводящее входные пространства в структурное соответствие, которое, в свою очередь, состоит в таком проецировании концептуальных структур (input1→ input2), при наличии которого происходит структурное выравнивание объектов имеющихся пространств. В результате мы оперируем не двумя, а четырьмя и более пространствами, которые впоследствии мы можем проецировать и смешивать, а также добавлять к ним дополнительные входные пространства.
Схема концептуальной интеграции выглядит следующим образом: два входных пространства - источник-цель, эти пространства комбинируются посредством некоторого структурного отображения, и производят еще одно, независимое и новое смешанное пространство, несущее результирующую интегрированную структуру. Как и упоминалось ранее, здесь присутствует родовое пространство, под действием которого происходит интеграция из первого и второго входных пространств в выходное смешанное пространство. Родовое пространство - своеобразный центр равновесия, контролирующий точность интеграции. Прежде чем перейти к рассмотрению метафор, рассмотрим основные процессы смешения.
В процессе интеграции и последующего смешения происходят следующие три действия: «композиция» («composition»), «завершение» («completion») и «развитие» («elaboration»). Первое, что происходит - композиция, которая позволяет проектировку содержаний из источника к цели и в выходное пространство. Здесь важно отметить, что в этот процесс вовлечены личностное понимание и ассоциирование, которыми управляет субъект. Завершение - процесс, в результате которого полученное смешанное выходное пространство, а именно структура, спроектированная от источника и цели, соотносится с информацией в долгосрочной памяти. И развитие - последующие мысленное моделирование и развитие смешанного концепта. После того, как устанавливаются связи с долгосрочным знанием о данном смешении, мы можем развивать и строить дальнейшие возможные пространственные модели по различным траекториям, основываясь на условиях оптимальности, отмеченными Ж. Фоконье и М. Тернером.
Для правильного использования модели концептуальной интеграции, в отличие от интеграции сложных многопространственных метафорических структур, необходимо соблюдать определенные условия.
«Интеграционное условие» (Integration) предполагает, что смешиваемые структуры могут легко представляться в виде единого концепта.
«Наличие сетей» (Web) важно для неразрывной связи между смешанным пространством и его входным.
«Расшифровка» (Unpacking) требуется для того, чтобы реконструировать сеть пространств, из которых была произведена интеграции.
«Топология» (Topology). Топологическое условия требуют, чтобы схожее смешивалось со схожим, то есть соответствующие друг другу смешиваемые объекты структур соотносились с другими объектами своих пространств сходным образом, что обеспечивает семантическую законность интеграции.
«Полезность» (Good Reason) - полученный концепт, в результате интеграции, должен иметь достаточное значение, в связи с другими концептами в пространствах.
В своей работе Ж. Фоконье и М. Тернер разбирают ряд устоявшихся метафор, таких как «ученый-жрец», «смерть - беспощадный жнец», «хирург - мясник», «если бы Клинтон был „Титаником“» и другие.
«ученый - жрец»
Чтобы привести в соответствия интегрирующие пространства, мы должны спроецировать лабораторию на храм, стол ученого на алтарь, а научный метод на религиозное свидетельство.
«смерть - беспощадный жнец»
В данном примере, родовое пространство служит уравнителем для метафизического концепта - смерть, и физического концепта - жнец. В результате интеграции образуется новое, смешанное пространство, в которое спроектированы элементы входных пространств. Жнец в концепте сбора урожая проецируется далее как «смерть с косой». Главное орудие жнеца - коса, с помощью которой он косит траву, жатва проецируется на смерть. В результате интеграции произошло смещение с концепта жнец на его орудие - косу. При этом целая метафора «смерть с косой» стала одушевленной за счет опушенного здесь жнеца. Его заменил концепт «коса», чье родовое пространство включает в себя и жнеца, и жатву.
Модели грамматикализации времени.
Мы бы хотели больше внимания уделить моделям грамматикализации времени. Во всех языках мира глагольные структуры отвечают за грамматическое время текста. Этот факт широко известен, но ни один исследователь никогда не пытался его объяснить. Как информирует Д.А. Демидкина: «временная структура текста на уровне глубинных структур конституируется категорией взаимного порядка действий». Учитывая результаты труда Кубряковой, нам кажется это утверждение частично неверным, ведь в когнитивной основе глагола лежат процессы, а не действия. Мы утверждаем, что временная структура текста конституируется взаимным порядком процессов. Причем, в отличие от Демидкиной, мы заявляем это относительно всех грамматических времен английского, а не только present perfect, past continuous, past simple и past perfect.
Грамматические теории времени таких лингвистов, как О.С. Ахматова, О. Есперсен, Б. Комри, А.И. Смирницкий содержат общепринятое допущение о том, что в языке обязательно должно отражаться естественное подразделение реального физического времени на «прошедшее», «настоящее» и «будущее». Точка отсчета времени в языке отражается через момент речи и именно момент речи является тем звеном, которое позволяет соотнести абсолютное время бытия с относительным языковым временем, формируя отношения предшествования, симультанности, следования. Мы добавляем, что абсолютное время бытия человеку недоступно. Единственное, на что субъект может полагаться в восприятии времени - это собственный процесс рефлексии. Именно обращение внимания субъекта на содержание и функции собственного сознания позволяют ему определять процесс говорения, как «текущий». Такое обращение происходит двумя различными способами. Либо для говорящего значим непосредственно настоящий момент, либо рефлексия служит просто ориентиром, отталкиваясь от которого структурируется действительность.
Для разграничения двух типов речи, по-разному воздействующих на реализацию ряда грамматических значений, мы используем понятия ситуативно актуализированной / неактуализированной речи. Данная терминология связана с актуальностью / неактуальностью речевой ситуации и связанной с ней ситуативной информации для содержания высказывания. В указанных типах речи по-разному проявляется обусловленность ряда грамматических значений (темпоральных, аспектуально-темпоральных, модальных, персональных) речевой ситуацией, включающей прежде всего позицию (точку зрения) говорящего. В первом типе речи представлена актуальная прямая соотнесенность указанных элементов содержания высказывания с позицией говорящего, тогда как во втором типе эта ситуационность остается неактуализированной или подвергается определенным модификациям или сдвигам. Первый тип речи характерен для непосредственного общения говорящего и слушающего (хотя возможен и в других условиях, например в письмах, дневниках), тогда как второй - для художественного повествования, а также для констатации закономерностей и правил в научных трудах, учебниках и т. п. (актуальная ситуативная обусловленность выражаемого содержания может отсутствовать и при непосредственном общении, например в беседе на научные темы).
Различие между указанными типами речи значимо для реализации тех грамматических значений, которые могут быть связаны с отношением содержания высказывания к речевой ситуации, прежде всего к позиции (точке зрения) говорящего. Связь вопросов о планах высказывания и субъективно-объективных категориях заключается в том, что различия между рассматриваемыми планами высказывания (типами речи) существенны именно для тех категорий, которые заключают в себе потенциальную возможность актуальной соотнесенности с позицией говорящего.
К числу грамматических значений актуализированного типа и близких к ним значений, реагирующих на различия ситуативно актуализированной / неактуализированной речи, относятся не только значения времени и лица, но и такие аспектуально-темпоральные значения, как локализованность / нелокализованность действия во времени, перфектность, значения объективной и субъективной модальности.
С нашей точки зрения, взаимосвязи аспектуальных и темпоральных значений (так же, как и других сопряженных грамматических значений) относятся к ядру той категориальности, на которой зиждется грамматический строй языка. Выдвигаем предположение, что все грамматические времена строятся на взаимоотношениях актуализированной и неактуализированной речи и текущего сознательно схваченного процесса говорения. Мы докажем это утверждение, проанализировав все грамматические времена английского языка в главе «Механизмы концептуализации синтаксического аспекта категории времени».
Современная когнитивная наука способна опровергнуть тезис Канта об априорности категорий пространства и времени. Это опровержение ставит нас перед необходимостью определить когнитивное основание времени. При помощи мысленного эксперимента, анализа работ Хофштеде и Кубряковой мы пришли к выводу, что только наблюдая процессы можно провести аналогию, протяженную во времени, следовательно, наблюдать время, а значит физическое основание номинации времени связано с процессуальным признаком (концептуальным выражением глагола). Различия в восприятии физически одних и тех же временных промежутков мы объяснили невозможностью запоминать процессы в темпе идентичном скорости движения часов. Мы выдвинули гипотезу, что лингвистический аспект категории времени должен обязательно иметь в когнитивном основании процессуальный признак.