Политическое измерение метамодернизма
Д.Б. Поляков
Забайкальский институт железнодорожного транспорта - филиал Иркутского государственного университета путей сообщения
Аннотация
метамодернизм политический культура
В статье предпринимается попытка вычленения и анализа социально-политической проблематики метамодернизма - набирающего популярность течения в исследованиях современной культуры, которое заявляет о себе в качестве альтернативы постмодернизму. Посредством метафоры маятника метамодернизм фиксирует колебание между правым и левым политическими дискурсами, авторитарными и антиавто-ритарными тенденциями. Также имеют место констатация очередной трансформации капитализма и анализ его культурной логики. Тем не менееметамодернизм остается не достаточно артикулированным политически из-за принципиально сторонней, наблюдательной позиции его теоретиков, в связи с чем в настоящей статье и представлена своеобразная рефлексия на вынесенную в заглавие тему.
Ключевые слова: метамодернизм, постмодернизм, политика, постправда, авторитаризм, постанархизм.
Abstract
Thearticleattemptstoisolateandanalyzethesocio-politicalissuesofmetamodernism, whichisgainingpopularityincontemporaryculturestudies, andwhichdeclaresitselfasanalternativetopostmodernism. Throughthemetaphorofthependulum, metamodernismcapturesanoscillationbetweenleftwingandright-wingpoliticaldiscourses, authoritarianandanti-authoritariantendencies. Thereisalso a statementofthenexttransformationofcapitalismandananalysisofitsculturallogic. Nevertheless, metamodernismremainsnotsufficientlyarticulatedinpoliticalwaybecauseofthefundamentallythird-party, observantpositionofitstheorist. Thatiswhythisarticlepresents a kindofreflectiononthetopicinthetitle.
Keywords: metamodernism, postmodernism, politics, post-truth, authoritarianism, postanarchism.
Конец эпохи постмодерна и постмодернизма как его общекультурного отражения объявлялся неоднократно на протяжении последних двух десятков лет и даже больше. Подобным декларациям, мотивированным усталостью от постмодернистского цинизма с его беспринципной иронией, закономерно сопутствовали разработки альтернативных философских и культурологических концепций, поиски новых языков, которые могли бы адекватно описать изменяющуюся реальность, отличительные характеристики XXI в. Все эти концепции и языки описания принято объединять под термином «постпостмодернизм», который можно сравнить с указателем о наличии освободившегося, вакантного пространства, которое при наличии достаточного концептуального багажа может быть занято или арендовано.
Одним из претендентов на это гегемонистское пространство в сфере культуры и философии становится набирающая некоторую популярность, в том числе в России, концепция (теория, направление) метамодернизма. В конце 2019 г. на русский язык был переведен и издан сборник статей «Метамодернизм. Историчность, Аффект и Глубина после постмодернизма». Ранее был создан русскоязычный интернет-журнал о метамодернизме, редакция которого в 2015 г. опубликовала перевод «Заметок о метамодернизма» Р. ванденАккера и Т. Вермюлена. Именно с именами последних часто и ассоциируется метамодернизм, под их же редакцией вышел упомянутый сборник.
Поскольку в наши задачи входит рассмотрение этой концепции не всесторонне, а лишь одного из ее аспектов, то описательная составляющая будет минимальной. Это объясняется и тем, что обзор, анализ и критика метамодернизма в целом имеют место в соответствующих публикациях, которые можно найти в Интернете, -- примером такой публикации, в частности, может послужить статья А. В. Павлова [1]. Мы же постараемся выявить соотнесенность метамодернистского дискурса с настоящим и будущим политики, если при этом условимся допустить, что данный дискурс реально отражает и отражается в современности, а сам метамодернизм более содержателен в сравнении с другими концепциями и языками описания времени. Статус метамодернизма, несмотря на его популярность, пока еще не определен, ведь кроме того, что у постмодерна существуют и другие преемники (диджи-, авто-, гипер- и прочие модернизмы), некую статусную определенность можно установить лишь по прошествии какого-то времени, как совершенно справедливо на это указывает Павлов: «Если даже постмодерн как эпоха или как доминирующий стиль в культуре закончился в 2000--2001 гг., должно пройти как минимум 25--30 лет, чтобы можно было делать какие-то выводы о том, что будет называться “метамодерном” или как-то еще» [там же, с. 14].
Что же такое метамодернизм? Некая новая «структура чувства» и культурная логика современного капитализма, которая функционирует «между», «наряду» и «после» модерна и постмодерна, осциллируя нисты, как правило, описывают и анализируют новые веяния и новую чувственность в частных случаях современного искусства. И, хотя большая часть текстов вышеупомянутого сборника посвящена литературе, кинематографу и фотографии, социально-политическая проблематика не чужда метамодернизму уже потому, что само его возникновение вполне отчетливо связывается именно с этой проблематикой.
От созидания к разрушению, от искренности к иронии, от серьезности к насмешке... Это «не бинарность, как и разделяющий их континуум, --пишут Вермюлен и ванденАккер, -- не равновесие, но маятник, качающийся между различными крайностями» [2, с. 62].
Так, Вермюлен и ванденАккер, размещая начало нового исторического витка на рубеже тысячелетий, акцентируют внимание на двух симптоматичных процессах, стимулированных недовольством и разочарованием в неолиберализме. С одной стороны, это «цикл противостояния властям», включающего сетевые общественные движения протеста против экономического неравенства и нарушения демократических свобод: альтерглобализм, протесты в Греции, движение Occupy, и т. п. С другой стороны, это подъем правых популистских движений в Европе и США, спровоцированный иммиграционными проблемами, антиис-ламскими настроениями и риторикой сохранения национальных идентичностей: «Движение чаепития» в США, французский «Национальный фронт» Марин Ле Пен, и др. Всё перечисленное вкупе с террористическими атаками 11 сентября, становлением ИГИЛ Организация запрещена в РФ по решению Верховного Суда., иракской войной (2003--2011), мировым финансовым кризисом 2008 г. и экологическими проблемами, по мнению названных авторов, снова привело в движение колесо Истории. Той Истории, конец которой в связи с установлением либеральных демократий провозгласил постмодернизм известной концепции Ф. Фукуямы.
Далее утверждается, что характеристикой этого нового исторического поворота является реконфигурация неолиберализма или очередная модернизация капитализма, вызванная повсеместной компьютеризацией и распространением социальных сетей. В этих условиях «окончательно еще не выкристаллизовавшегося» нового капитализма и формируются новая структура чувства, новая культурная логика и «новый метамодер-нистский режим историчности, определяющей чертой которого является то, что его настоящее -- в попытке вернуться в свое стойло -- открывается для возможностей прошлого, равно как и для возможных вариантов будущего» [3, с. 88]. Иными словами, конструируется отношение напряжения между неопределенностью постмодерна и его сомнением в универсальных смыслах, с одной стороны, и модернистским желанием этот смысл всё-таки определить и отыскать -- с другой.
В широкой политической перспективе метамодернизм нельзя назвать замысловатым: образ диалектически осциллирующего маятника в данном случае уже дает нам общую картину: метамодернистское видение текущего момента сводится к перспективам как левой, так и правой, как радикально антиавторитарной, так и ультраэтатистской политики. В настоящее время мы всё еще можем наблюдать два обозначенных полярных процесса и ту же их причину. Согласно исследованию, опубликованному в январе 2020 г. пиар-компанией «Edelman», больше половины людей во всём мире разочарованы в капитализме, с сопутствующими ему неравенством доходов, туманными перспективами на рынке труда, коррупцией [4]. Многочисленные протесты по всему миру (Франция, Гонконг, Россия, Чили, Индия и т. д.) включают в себя как левую, так и правую повестку, и, учитывая далеко не всегда мирный характер этих протестов, скорее можно говорить о пылающих огнем войн и революций качелях, чем о гармонично покачивающемся маятнике.
Если же обратиться к частностям и нюансам, интересным представляется то, что метамодернизм, судя по всему, реанимирует понятие класса, которое объявлялось постмодерном неактуальным, и, соответственно, проблематику классовой борьбы. В процессе перехода к окончательной кристаллизации нового капитализма Вермюлен и ванденАккер отмечают, что «только классовая борьба может определить тот курс, которым мы, как то или иное общество, пойдем по пути, изобилующем ответвлениями, -- налево “зелёные”, направо опять же неолибералы (возможно, не без некоторой фашистской окраски)» [2, с. 76-77]. Несмотря на то что тема классовой борьбы больше никем из авторов не обсуждается, даже этого мимолетного замечания достаточно, чтобы, если и не утверждать окончательно, то спрогнозировать большую вероятность актуализации леворадикальных идей, подчеркивающих движущую роль классовых антагонизмов.
Однако и правый радикализм, как то бывало в прошлом, и не без успеха, с тем же воодушевлением может использовать социально-классовую риторику. В этом контексте релевантным предстает анализ политики постправды, в режиме которой, согласно статье С. Брауза, «достоверность того, что говорит тот или иной человек, значит куда меньше той степени, в которой он сам в это искренне верит» [5, с. 387]. И, хотя такого рода политика и риторика ассоциируется преимущественно с правым популизмом (современным образцом которого часто считают Президента США Дональда Трампа), Брауз связывает ее истоки с социал-демократией Великобритании конца 1990-х гг. и анализирует эту политику-ри-торику на примерах лейбористов Тони Блэра и Джереми Корбина. Хотя, отмечая примат «правдоподобия» над правдой, метамодернизм и демонстрирует обеспокоенность сегодняшней политикой - без однозначных, впрочем, оценок, -- вполне уместно задаться вопросом: неужели такие стратегии не применялись политиками раньше? И не только политиками. Примером подобной «постправды» может служить и знаменитое гегелевское «Тем хуже для фактов», высказанное в ответ на замечание о несоответствии его философской теории фактам действительности.
Тот же вопрос в общих чертах можно задать Й. Хейзеру, текст которого посвящен стратегиям современных военных конфликтов, именуемым супергибридностью и неодновременностью. В частности, Хейзер обнаруживает эти стратегии в практиках вышеупомянутой запрещенной в РФ организации, которая для привлечения неофитов использует в своих умело смонтированных пропагандистских роликах эстетику видеоигр и даже размещает в социальной сети Instagram фотографии с котятами с целью имитировать некое подобие задушевности и положительных эмоций. «Бредни о чистоте и очищении, внутренне присущие тирании и крайней жестокости, ищут оправданий в мифическом прошлом, одновременно пользуясь технокультурным настоящим» [6, с. 154]. Опять же, мы можем усомниться в том, что подобные стратегии, практики и манипуляции («Война стала праздничной авантюрой для социопатов, которых призвали на службу и включили в зону своего влияния <...> высокопоставленные интриганы» [там же, с. 172]) суть явления исключительно XXI в. В то же время, судя по смыслу статьи, Хейзера беспокоит присвоение «интриганами» именно современных технологий децентрализованного обращения информации, а также гибридных культурных техник, которые вследствие такого циничного заимствования утрачивают потенциал освобождения и раскрепощения, который был присущ им изначально. Тем не менее сама постановка проблемы отсылает нас к леворадикальной теории ситуационизма с ее критикой капиталистической рекуперации -- свойства капитализма присваивать и делать частью себя (т. е. товаром) всё что угодно, включая концепты и практики, направленные против капитализма как такового. Разница только в том, что задумывавшиеся как эмансипативные, технологии превращаются не только в товар, но и, по Хейзеру, в способы вовлечения людей, включая молодежь как активного потребителя разнообразного интернет-контен- та, в кровавые военные конфликты во имя крайне сомнительных целей.
Столь мрачная картина, однако, не дает Хейзеру повода отказываться от идей экономического, социального и нравственного прогресса, пускай и с учетом их хрупкости перед вызовами общественных антагонизмов. И в этом стоическом моменте вполне уместно перекинуть своеобразный мостик от «реальной политики» к вопросу о метамодернистской субъективности -- о мироощущении субъекта и политических эффектах этого мироощущения. Так, в статье психолога М. С. Гусельцевой, вышедшей годом ранее рассматриваемого сборника, говорится о зарождающейся метамодернистской тенденции «синтетического мышления -- к целостности через антиномии». Это новое мироощущение «предлагает более спокойный и уверенный, оптимистический взгляд на происходящие перемены», поскольку «в потоке стремительно изменяющейся и непредсказуемой жизни долгосрочные перспективы оказались бы ригидными и эволюционно не обоснованными: нельзя запланировать неожиданность, регламентировать спонтанность и творчество. В этом ракурсе укоротить горизонты планирования и перенести эпицентры внимания в настоящее - здоровая реакция психики человека на трансформации современности» [7, с. 334-335].
Добавим к этому философскую, постпозитивистскую модель субъективности, которую предлагает Э. Гиббонс, - субъективность, фиксирующую напряжение между модернистским эссенциализмом и постмодернистским отрицанием какой бы то ни было фиксированной, предзаданной сущности. Подобное напряжение обусловливает то, что, «с одной стороны, современной индивидуальностью движет желание приобрести значимый эмоциональный опыт, с другой - она осознает искусственный характер такого опыта особенно в том, что касается социальных категорий индивидуальности» [8, с. 219].
Если же теперь перевести тему метамодернистской субъективности в политическую плоскость, то ее положение кажется довольно проблематичным. На наш взгляд, спокойное и оптимистичное мироощущение такого субъекта на практике чревато политическим оппортунизмом, мотивированным всё тем же колебанием. Попытка синтезировать противоположные, даже противостоящие полюса метамодернистского маятника с целью «укоротить горизонты планирования» может привести не к созданию некоего монолитного политического образа реального, но скорее к формированию непоследовательных и по существу демагогичных «лево-правых» идеологий и движений (о нежизнеспособности таких движений см. [9]). Этому способствует и сама логика метамодернистского дискурса: либо и то и другое, либо ничего. Политическая субъективность в данном случае отталкивается либо от пассивной приспособляемости к различным идеологиям, либо от нигилизма. Гиббонс своей моделью индивидуальности также, по нашему мнению, очерчивает эту нестабильную перспективу: желание опыта (политического, в нашем случае) и вместе с тем осознание искусственности или сконструированности такого опыта смешиваются в настроение известного советского мульт-персонажа с его девизом: «И так сойдёт!» Другими словами, потворствующий своему желанию субъект метамодерна не способен четко определить свое место в политической системе координат, а потому лишь поверхностно нащупывает в этих координатах искомый опыт, переходя от одного к другому, всерьез не воспринимая ни одного. Отсюда и оппортунистическая логика.