Афродита и Ева
Как надо понимать последние два стиха: «И, сердце, сердца устыдись, / С первоосновой жизни слито!»? Мы уже видели, что «сердце», с одной стороны, является поэтическим синонимом «Афродиты» и «слова», а с другой -- антонимом «первоосновы жизни», «пены» и «музыки». Притом не надо забывать, что последний ряд имен существительных -- «пена», музыка», «первооснова» -- в отношении друг друга тоже являются синонимами: их общий знаменатель -- «первооснова жизни», т. е. связующая функция, до-рожденность, слитость.
Общим же знаменателем «Афродиты», «слова» и «сердца» («сердец») следует, по-видимому, считать такие качества, как обособленность, оформленность, материализованность, актуализация, индивидуализированность.
Мотив стыда, заканчивающий стихотворение, отсылает нас, как мне кажется, к Библии, т. е. к ситуации, когда первые люди (Адам и Ева) познали, что они наги. Дело в том, что до того момента, когда они вкусили плод с дерева познания добра и зла (это дерево не случайно находилось в центре рая!) и когда им «открылись глаза», они, хотя и были все время наги, «не стыдились» (Быт. 2:25). Первое «зло», которое они увидели, когда прозрели, -- это была их собственная нагота, т. е. осознание их полового различия или, еще более конкретно, их половых органов7. Увидев это, Адам и Ева быстро сшили себе опоясания из смоковных листьев, а когда услышали голос Творца, гуляющего по раю, они от стыда скрылись между деревьями...
Стихи Мандельштама «И, сердце, сердца устыдись, / С первоосновой жизни слито» вполне созвучны только что описанной библейской ситуации. Половое и экзистенциальное обособление существ («сердец»), т. е. отрывание их от «первоосновы жизни», имеет следствием чувство стыда, страха, неуверенности, угрозы. Поэтому «эллинистический» стих «Останься пеной, Афродита» можно по-библейски выразить так: «Останься невинной, Ева», или: «Не съедай яблока, Ева».
Молчание как поэтический максимум
В статье «Проблема визуальной доминанты русской словесности» И. А. Есаулов говорит о «тишине (молчании)» как одной из особенностей русской литературы, живописи (иконописи) и культуры в целом. Дело в том, что «сакральное не может быть вполне передано визуальным рядом как объект изображения» [Есаулов: 49]. То же самое относится и к языку, поскольку, соответственно тютчевской формуле -- «Мысль изреченная есть ложь» -- «вербализация мысли, ее словесное оплотнение (изречение) является всегда более или менее иллюзорным; это всегда искажение, всегда “ложь”» [Есаулов: 50]. Концепцию «русского молчания (тишины)» Есаулов создает на фольклорных источниках («Слово -- серебро, молчание -- золото»), на текстах средневековой литературы («Сказание о Мамаевом побоище»), на произведениях А. С. Пушкина («Народ безмолвствует»), М. Ю. Лермонтова («И слышно было до рассвета / Как ликовал француз. / Но тих был наш бивак открытый...»), Ф. М. Достоевского (в «Великом инквизиторе» Христос молчит), О. Мандельштама («Да обретут мои уста / Первоначальную немоту.») [Есаулов: 49-50]. Все эти случаи «жестко заданы национальной аксиологией», т. е. «аскетическим отказом от вербализации» [Есаулов: 49].
Когда же речь идет о мандельштамовском стихотворении «Silentium», мы убеждаемся, что в нем действительно обнаруживаются сакрально-молитвенные и библейские элементы. Притом не до конца ясно, насколько они ограничиваются русской православной культурой. Дело в том, что русский еврей Мандельштам был по крещению протестантом (и для евреев, и для протестантов Библия является фундаментальной книгой), очень любил древнегреческую и, в частности, римскую культуру (ср. образ Афродиты в стихотворении «Silentium»), а также западноевропейскую средневековую культуру. Всеми этими (и другими) элементами он обогащал свою русско- православную (христианскую) духовно-культурную основу, которая образовалась в его зрелые годы.
И. А. Есаулов прав, когда говорит, что «сакральное» («самое главное», В. А. Жуковский сказал бы: «святые таинства») не подлежит словесному воплощению (вербализации). Мандельштамовское «молчание» отчасти тесно связано с этими моментами. Но в нашем случае следует, по-видимому, к сакральному измерению прибавить измерение «мира» и / или «всего». В этом аспекте интересным является двустишие хорватского литературоведа и поэта Здравко Малича (1933-1997):
«sutnja je
kada nista ne govoris jer sve bi da kazes»
(Malic: 72).
(«Молчание -- / это когда ничего не говоришь, потому что все хотел бы сказать»). Молчание здесь является результатом попытки (желания) «сказать все». Поскольку словесный язык оказывается беспомощным «высказать все», следует вывод, что «молчание» -- более мощное, более адекватное средство исполнения этой невыполнимой задачи...
Как мы показали, лирическое «Она» в стихотворении «Silentium» вполне соответствует этой функции молчания, когда речь идет о желании словесно выразить «ненарушаемую связь всего живого», «первооснову жизни». Именно с поиском «первоосновы жизни» связана тяга поэта отказаться от «слова» и примкнуть к «первоначальной немоте». Здесь не следует забывать о второй строфе, где в образе спокойного дыхания моря и в образе «пены бледной сирени в черно-лазоревом сосуде» рисуется прекрасно-монументальная картина мирового целого, которую, как я уже отмечал, в то же время следует трактовать как предпосылку «рождения» и детронизации Афродиты-Красоты в последней строфе. Таким образом, стихотворение уже своим существованием преодолевает парадоксальное требование Тютчева («Молчи!») и не менее парадоксальное желание-молитву Мандельштама («Да обретут мои уста / Первоначальную немоту.»): создавая в языке («слове») то, что на этом же языке невыразимо, они поднимают поэзию на транспарадоксальный уровень (ср. [Ужаревич]).
Осип Мандельштам уже в начале своей творческой жизни показал в известном четверостишии, которым начинаются издания всех сборников, что полнота «немолчного напева» реализуется в «глубокой тишине лесной». Это своего рода поэтическая программа не только ранних его стихотворений, но и всего последующего творчества:
«Звук осторожный и глухой Плода, сорвавшегося с древа, Среди немолчного напева Глубокой тишины лесной.»8.
Примечания
1. Мандельштам О. Э. Собр. соч.: в 2 т. М.: Худож. лит. Т. 1. С. 70-71.
2. Тютчев Ф. И. Стихотворения. М.: Правда, 1978. С. 97.
3. Ср. у В. Н. Топорова: «пренатальное сознание», «первосостояние», «первобытие», «прапамять» [Топоров].
4. Физической границей между этим миром и тем до-миром следует считать величины Планка (длину, время, массу), потому что при временных масштабах короче времени Планка (10-43 секунд) или шкалы длины меньше длины Планка (10 33 см) законы нашей физики (и нашего мира) уже не действительны (ср.: [Greene: 428, 499]).
5. Ср. с молитвой «Отче наш»: «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя...» (Мф. 6:9-10). Молитва Господня скомпонована из двух неравных частей (3 + 4): первые три просьбы связаны с Богом (Отцом), а вторые четыре -- с человеком. Интересно, что эти две части отличаются и формально-грамматической структурой просьб. Первые три просьбы начинаются, как мы видим, формулой более высокого стиля: «да святится», «да приидет», «да будет», а в остальных имеется «нормальная» или «сниженная» форма повелительного наклонения: «дай нам» («даждь нам»), «прости нам» («остави нам»), «не введи нас», «избавь нас» («избави нас»). Мандельштам тоже соблюдает эти две формы повелительного наклонения -- более высокую, обращенную к Ней, и более низкую, обращенную к «Афродите», «слову» и «сердцу» (ср. в последней строфе: «останься», «вернись», «устыдись»).
6. Мандельштам О. Э. Сочинения: в 2 т. М.: Худож. лит., 1990. Т. 2: Проза. Переводы. С. 144.
7. Следует обратить внимание на тот факт, что «зло» (в данном случае «нагота») не субстанциально (Адам и Ева были наги и до и после согрешения) -- оно, по-видимому, является результатом познания (осознания) некоторой субстанциальной реальности (той же «наготы»). Смерть, болезни, эгоизм, индивидуализм и пр. только последствия познания зла и соприкосновения с ним. Не менее любопытно то, что «глаза открываются» (т. е. уровень познания-сознания поднимается) благодаря съедению некоторого плода. О каком именно плоде идет речь -- яблоке, смокве, винограде -- Библия не повествует. Учитывая это, можно утверждать, что «плод с дерева познания добра и зла» -- это своего рода наркотик: он поднимает сознание на «божественный уровень», но одновременно разрушает нейрофизиологическую структуру, с помощью которой данное сознание «поднимается».
8. Мандельштам О. Э. Сочинения: в 2 т. М.: Худож. лит., 1990. Т. 1: Стихотворения. Переводы. С. 66.
Список литературы
1. Есаулов И. А. Проблема визуальной доминанты русской словесности // Проблемы исторической поэтики. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1998. Вып. 5. С. 42-53 [Электронный ресурс]. URL: http://poetica. pro/joumal/article.php?id=2474 (10.02.2020). DOI: 10.15393/j9.art.1998.2474
2. Топоров В. Н. О «психофизиологическом» компоненте поэзии Мандельштама // Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: исследования в области мифопоэтического: избранное. М.: Прогресс; Культура, 1995. С. 428-445.
3. Тюпа В. И. Сопоставительный анализ двух Зііепйиш'ов // Тюпа В. И. Анализ художественного текста. М.: Академия, 2009. С. 277-289.
4. Ужаревич Й. (Транс)парадокс конца (Из книги «Композиция лирического стихотворения») // Поэтика финала: межвузовский сб. науч. тр. Новосибирск: Изд-во НГПУ 2009. С. 16-22.
5. Эпштейн М. Н. Поэзия и сверхпоэзия: о многообразии творческих миров. СПб.: Азбука, 2016. 477 с.
6. Greene B. Tkivo svemira. Prostor, vrijeme i zasto su stvari kakve jesu. Zagreb: Jutarnji list, Naklada Jesenski i Turk, 2014. Pp. 304-305.
7. Malic Z. Velika sutnja // Republika. Zagreb, 1982. Br. 10. Pp. 69-72.
8. Uzarevic J. Kompozicija lirske pjesme: (O. Mandeljstam i B. Pasternak). Zagreb: Zavod za znanost o knjizevnosti Filozofskoga fakulteta u Zagrebu, 1991. 243 p.
References
1. Esaulov I. A. The Problem of a Visual Dominant of Russian Literature. In: Problemy istoricheskoy poetiki [The Problems of Historical Poetics]. Petrozavodsk, PetrSU Publ., 1998, issue 5, pp. 42-53. Available at: http:// poetica.pro/journal/article.php?id=2474 (accessed on February 10, 2020). DOI: 10.15393/j9.art. 1998.2474 (In Russ.)
2. Toporov V. N. About a “Psychophysiological” Component of Mandelstam's Poetry. In: Toporov V N. Mif. Ritual. Simvol. Obraz: issledovaniya v oblasti mifopoeticheskogo: izbrannoe [Toporov V N. Myth. Ritual. Symbol. Image: Researches in Mythopoetics: Selected Works]. Moscow, Progress Publ., Culture Publ., 1995, pp. 428-445. (In Russ.)
3. Tyupa V. I. A Comparative Analysis of Two Silentiums. In: Tyupa V I. Analiz khudozhestvennogo teksta [Tyupa V I. Analysis of an Artistic Text]. Moscow, Academia Publ., 2009, pp. 277-289. (In Russ.)
4. Uzarevic Y. (Trans)Paradox of the End (From the Book “The Composition of a Lyric Poem”). In: Poetika finala: mezhvuzovskiy sbornik nauchnykh trudov [The Poetics of the Final: Interuniversity Collection of Research Papers]. Novosibirsk, Novosibirsk State Pedagogical University Publ., 2009, pp. 16-22. (In Russ.)
5. Epstein M. N. Poeziya i sverkhpoeziya: o mnogoobrazii tvorcheskikh mirov [Poetry and Super-Poetry: About the Diversity of Creative Worlds]. St. Petersburg, Azbuka Publ., 2016. 477 p. (In Russ.)
6. Greene B. Tkivo svemira. Prostor, vrijeme i zasto su stvari kakve jesu [The Fabric Of The Universe. Space, Time, and Why Things Are What They Are]. Zagreb, Jutarnji list, Naklada Jesenski i Turk Publ., 2014, pp. 304-305. (In Croatian)
7. Malic Z. Velika sutnja [The Big Silence]. In: Republika. Zagreb, 1982, no. 10, pp. 69-72. (In Croatian)
8. Uzarevic J. Kompozicija lirskepjesme: (O. Mandeljstam i B. Pasternak) [Lyric Song Composition: (O. Mandelstam and B. Pasternak)]. Zagreb, Zavod za znanost o knjizevnosti Filozofskoga fakulteta u Zagrebu Publ., 1991. 243 p. (In Croatian)