В центре конфликта двух миров стоит советский человек (по С. Алексиевич, homo sovieticus) и он становится главной жертвой и участником исторического процесса. Перестройка разделила общество, поляризация общества произошла как на уровне сознания отдельного человека, так и в отношении человека к внешнему миру. Одна часть рассказчиков осталась в том мире с его идеалами и мечтами. Другие отбросили прошлое и наслаждаются новыми возможностями. Общество оказалось в расколотом пространстве и разорванном времени. У «старого» мира нет будущего, «новый» отказывается от опыта прошлого.
Конфликт двух миров -- старого и нового -- является одним из самых универсальных, в нем сконцентрированы общественные и философские идеи времени.
«Старое» -- это действительность до начала перестройки, в ее центре советский человек, его идеалы, мечты, но также -- трудности и повседневные проблемы; «новое» -- это новый образ жизни, связанный с такими понятиями, как свобода, капитал, социальное неравенство. Бинарная основа конфликта двух миров предполагает существование системы элементов конфликтной напряженности внутри художественного текста, среди которых мы можем перечислить пространственные и временные.
Пространственные отношения проявляется на нескольких уровнях структуры повествования, среди которых выделяются микропространство (коммунальная квартира, кухня в хрущевке) и макропространство (Москва, ее разные облики, Советский Союз, Россия).
Пожалуй, наиболее репрезентативным и значимым микропространством является пространство кухни. Это не только помещение в квартире, но, прежде всего, место встреч и бесед, споров, сомнений, надежд и разочарований: «Русская кухня... Убогая “хрущобная” кухонька -- девять-двенадцать (счастье!) квадратных метров, за тонкой стенкой туалет. Советская планировка. На окошке лук в баночках из-под майонеза, в горшке столетник от насморка. Кухня у нас -- это не только место для приготовления пищи, это и столовая, и гостиная, и кабинет, и трибуна. Место для коллективных психотерапевтических сеансов. В девятнадцатом веке вся русская культура жила в дворянских усадьбах, а в двадцатом -- на кухнях. И перестройка тоже. Вся “шестидесятническая” жизнь -- это “кухонная” жизнь. Спасибо Хрущеву! Это при нем вышли из коммуналок, завели личные кухни, где можно было ругать власть, а главное -- не бояться, потому что на кухне все свои» [8. С. 20].
Противостоящее ей макропространство вырастает до размеров империи, «великой империи -- от моря до моря, от Заполярья до субтропиков» [8. С. 172]. Свое особое место в макропространстве занимает образ Москвы, огромного столичного города, в котором жизнь кипит и никогда не прекращается. Пространство Москвы, в свою очередь, становится центром конфликтной напряженности. Образу доперестроечной Москвы, городу счастливого детства и благополучия, противопоставлена новая Москва, утратившая свой величавый облик и превратившаяся в хаотическое пространство рынка, в котором господствуют нажива и стяжательство, хаос и разрушение привычного уклада жизни.
Макропространство книги пронизано антиномически противопоставленными друг другу образами Советского Союза и России. С. Алексиевич показывает, как в сознании ее героев возникает «сшибка понятий»: физически это одно и то же пространство, в нравственном смысле возникло совершенно иное пространство, из которого в одночасье исчезли жизненно важные понятия: родина, гражданская ответственность, честь, совесть, патриотизм, люди словно проснулись в чужой, незнакомой стране, в которую сложно вписать себя и свою прошлую жизнь.
Ощущение чужеродности нового пространства усиливалось благодаря исчезновению памятников и новым названиям улиц: «Мы есть. и нас нет. Даже улицы, на которой я раньше жила, уже нет. Была улица Ленина» [8. С. 279]. В разных пространствах оказывались целые семьи, утратившее взаимопонимание и единство: «Я... и мой сын... и моя мать... Мы все живем в разных странах, хотя все это -- Россия. Но мы чудовищно друг с другом связаны. Чудовищно! Все чувствуют себя обманутыми.» [8. С. 284].
Конфликт двух пространств, Советского Союза и России, постоянно маркируется значимой антитезой -- Здесь и Там. При этом следует отметить амбивалентный «суммарный» характер антитезы: для одних хорошо Здесь и плохо Там, у других -- ценностные ориентиры окрашены в противоположные, негативные тона.
Аналогично в образе России воплощается и художественное время. Автор показывает, что ценностный вектор конфликта и здесь неоднозначен. Персонажи С. Алексиевич сокрушаются по утраченным идеалам Прошлого и устоявшимся ценностям советского времени. «Это был социализм, и это была наша жизнь, -- утверждает один из героев книги. -- Тогда мы мало о ней говорили. А теперь, когда мир необратимо изменился, всем стала интересна та наша жизнь» [8. С. 8].
С. Алексиевич определяет главную тему своей книги как прощание с советской эпохой: для писательницы и ее рассказчиков советская эпоха представляла собой как бы отдельную, другую реальность: «Это было недавно, но это было в другую эпоху... В другой стране. Там осталась наша наивность, наш романтизм. Доверчивость» [8. С. 59].
Герои С. Алексиевич не находят себе места в новой жизни: их время -- это социалистическое время, там они выросли и там хотели бы остаться жить: «Я не успеваю. Из тех я, кто не успевает. Из поезда, который летел в социализм, все быстро пересаживаются в поезд, несущийся в капитализм. Я опаздываю. Смеются над “совком”: он и быдло, он и лох. Надо мной смеются. “Красные” -- уже зверье, а “белые” -- рыцари. Сердце мое и ум -- против, на физиологическом уровне не принимаю. Не впускаю в себя. Не могу, не способна.» [8. С. 98--99].
Конфликт на линии настоящее -- прошлое с драматической остротой актуализируется в мотиве самоубийства. Кончают с собой те, кто не находит себе месте в новой действительности: маршал С.Ф. Ахромеев (глава «Об одиноком красном маршале и трех днях забытой революции»), рабочий Александр Порфирьевич Шарпило (глава «О братьях и сестрах, палачах и жертвах... и электорате»), член коммунистической партии Василий Петрович Н. (глава «О другой библии и других верующих»).
Временной конфликт связан в книге с переоценкой героями многих исторических событий, истории в целом, переосмыслением всей их жизни, которая утратила какую-нибудь ценность: «Не за себя он боялся. Не мог смириться с тем, что скоро все будет утоптано, забетонировано: советский строй, великая индустриализация. великая Победа. И окажется, что и “Аврора” не стреляла, и штурма Зимнего не было.» [8. С. 124].
Ценностный вектор антиномии здесь направлен на Прошлое, и это проявляется в идеализации ушедшего времени, часто теми, у кого нет опыта жизни при социализме: «Опять в моде все советское: например, “советские” кафе с советскими названиями и советскими блюдами. Появились “советские” конфеты и “советская” колбаса -- с запахом и вкусом, знакомыми нам с детства. И, конечно, “советская” водка. На телевидении десятки передач, а в интернете десятки “советских” ностальгических сайтов. В сталинские лагеря -- на Соловки, в Магадан -- вы можете попасть туристом» [8. С. 15].
В ряде рассказов ценностный вектор конфликта направлен от прошлого к настоящему: прошлое представляется рассказчику как «наивный и нелепый советский лагерь», «коммунистическое гетто», «людоедский мир» [8. С. 352]. Будущий мир -- время свободы и человечности.
Временные оппозиции характеризует, прежде всего, память о прошлом, они проявляются в рассказах о времени перестройки, путче, начале девяностых: «То были прекрасные, наивные годы... Мы поверили Горбачеву, сейчас уже никому так легко не поверим. Многие русские люди возвращались из эмиграции на Родину .. Был такой подъем! Думали, что сломаем этот барак. Построим что-то новое» [8. С. 24].
Прошлое (социалистическое время) можно охарактеризовать как время покоя, стабильности, равенства, но также несостоятельности людей. Настоящее -- это время беспорядков, социального неравенства, предания идеалов: «Мы живем в самое позорное время нашей истории. Мы -- поколение трусов, предателей. Такой приговор нам вынесут наши дети. “Великую страну наши родители продали за джинсы, “Мальборо и жвачку”, -- скажут они. Мы не смогли отстоять СССР -- нашу Родину. Страшное преступление. Продали все! Никогда не привыкну к российскому триколору, у меня перед глазами всегда будет красное знамя. Знамя великой страны!» [8. С. 112].
В сознании многих людей именно прошлое было светлым, справедливым и наивным (как детство), а социализм был реализацией идеалов человечества. Для некоторых и прошлое, и настоящее остались источниками конфликта, они не смогли и не смогут никогда найти своего места в этой жизни. Часть рассказчиков только после распада Советского Союза обрела главную для себя ценность -- свободу. О многоаспектном понимании временного конфликта в книге «Время секонд хэнд» свидетельствует цитата, в которой сопоставлены три разных взгляда на время и историю, на прошлое и настоящее:
«-- Убили черт знает сколько людей, но у нас была великая эпоха.
— Мне не нравится то, что сейчас, я не в восторге. Но и в “совок” не хочу. Не рвусь в прошлое. К сожалению, хорошего ничего не могу вспомнить.
— А я хочу назад. Мне не нужна советская колбаса, мне нужна страна, в которой человек был человеком. Раньше говорили “простые люди”, а сейчас “простонародье”. Чувствуете разницу?» [8. С. 303].
Пространственно-временная структура книги, несомненно, аксиологически насыщена. Она несет в себе широкий эмоциональный диапазон рассказчиков -- их любви, ненависти, восторга, разочарования, отчаяния, радости, но она также маркирована ценностно-ориентированным вниманием автора, образ которого пронизывает произведение, вытаскивая на свет самые потаенные мысли и чувства своих собеседников, направляет внимание читателей и в итоге создает животрепещущий образ Времени, как бы сотканный из живого человеческого материала.
Антиномический анализ пространственной-временной структуры книги дает возможность говорить о системности воплощения художественного конфликта.
Циклическая выстроенность текста, предваренная целенаправленным заинтересованным отбором документального материала, позволила создать такое «поле антиномической напряженности, в котором явственно просматривается масштабный конфликт двух миров -- в историческом, политическом, социальном, мировоззренческом аспектах и, что еще важнее для С. Алексиевич, на эмоционально-психологическом уровне. Следует при этом отметить двоякую роль автора: с одной стороны, он не остается равнодушным «сортировщиком» и «организатором» живого материала, но является частью общего пространства, его живой сердцевиной. С другой стороны, автор позволят себе занять позицию амбивалентного аналитика, находится одновременно и внутри материала и выступает в качестве внешнего наблюдателя. Такая продуманная концепция, ее реализация позволяют снять многочисленные упреки критиков в «нехудожественности» и «аполитичности», а также «антисоветской тенденциозности». Автор -- художник, доказывающий свое право использовать в качестве материала живой «человеческий документ», расширить возможности этого документа и в итоге нарисовать трагические образы Времени и Человека, настоянные на живом человеческом чувстве.
Таким образом, конфликт в художественно-документальной книге становится свидетельством художественной целостности произведения, его идейной и концептуальной завершенности.
книга проза художественный конфликт
Список литературы
1.Гегель Г.В.Ф. Наука логики: в 3 т. М., 1971. Т. 1. 501 с.
2.Краткая литературная энциклопедия: в 5 т. М.: Советская энциклопедия, 1966. Т. 3. 976 с.
3.Погрибный А.Г. Художественный конфликт и развитие современной советской прозы. Киев, 1981. 199 с.
4.Бочаров А.Г. Литература и время: из творческого опыта прозы 60--80-х годов. М., 1988. 383 с.
5.Кузьмичев И.К. Герой и народ. Раздумья о судьбах эпопеи. М., 1973. 336 с.
6.Гинзбург Л. О психологической прозе. Ленинград, 1971. 415 с.
7.Корман Б. Итоги и перспективы изучения проблемы автора // Страницы истории русской литературы. М., 1977. С. 199--207.
8.Алексиевич С. Время секод хэнд. М.: Время, 2018. 512 с.
References
1.Gegel G.VF. Nauka logiki [Science of Logic]. V. 1. Moscow: Mysl, 1970. 501 p.
2.Kratkaya literaturnaya entsiklopediya [Brief literary encyclopedia] / edited by A.A. Surkov. Moscow: Sovetskaya entsiklopediya, 1968. 976 p.
3.Pogribnyy A.G. Khudozhestvennyy konflikt i razvitiye sovremennoy sovetskoy prozy [Non-fiction conflict and the development of modern Soviet prose]. Kiyev: Vishcha shkola, 1981. 199 p.
4.Bocharov A.G. Literatura i vremya: iz tvorcheskogo opyta prozy 60--80-kh godov [Literature and time: from the creative experience of prose 60--80-ies]. Moscow: Khudozhestvennaya literatura, 1988. 383 p.
5.Kuzmichev I.K. Geroy i narod. Razdumia o sudbakh epopee [The hero and the people. Thoughts on the fate of the epic]. Moscow: Sovremennik, 1973. 336 p.
6.Ginzburg L. O psikhologicheskoy proze [About psychological prose]. Moscow: Intrada, 1999. 415 p.
7.Korman B. Itogi i perspektivy izucheniya problemy avtora [Results and prospects of studying the problem of the author] // Stranitsy istorii russkoy literatury [Pages of the history of Russian literature]. Moscow: Nauka, 1971. Pp. 199--207.
8.Alexievich S. Vremya sekond khend [Secondhand Time]. Moscow: Vremya, 2016. 512 c.