МОТИВЫ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА УХОДА ЖЕНЩИН В МОНАСТЫРЬ В ДОМОНГОЛЬСКОЙ РУСИ
Гайденко Павел Иванович
д.и.н., доцент
Казанский государственный архитектурно-строительный университет
Одним из важнейших социальных и религиозных институтов Древней Руси было женское монашество. К сожалению, его история и по сей день остаётся малоизученной. Между тем, влияние иночества на мировоззрение женской половины древнерусской знати - несомненно, а его участие в политической жизни Руси, хоть и не столь рельефно, как это проявилось в деятельности мужских монастырей, но не менее важно. В рамках представленной статьи предпринята попытка изложить первые впечатления о возможных мотивах ухода в монастырь и принятия иноческих обетов представительницами высших слоёв древнерусского общества и, прежде всего, княжеских семей.
Ключевые слова и фразы: Киевская Русь; история Русской Церкви; древнерусское монашество; женское монашество; история повседневности домонгольской Руси.
MOTIVES AND CIRCUMSTANCES OF WOMEN'S RETIREMENT TO THE NUNNERY IN PRE-MONGOL RUS'
Gaidenko Pavel Ivanovich, Doctor in History, Associate Professor
One of the most important social and religious institutions of Old Rus' was woman's monasticism. Unfortunately, its history remains little-studied. Meanwhile, the influence of monasticism on the world outlook of the female half of the Old Russian nobility is undoubted, and its participation in the political life of Rus', though not so prominently as it was manifested in the activity of the monasteries, was not less important. Within the framework of the article the author makes an attempt to provide the first impressions of possible motives for retirement to the nunnery and taking monastic vows by the representatives of the upper classes of the old society and, above all, by the representatives of prince's families.
Key words and phrases: Kievan Rus'; history of Russian Church; Old Russian monasticism; woman's monasticism; history of everyday life of pre-Mongol Rus'.
женское монашество древнерусский
Проблемы формирования женского монашества в домонгольской Руси, кажется, ни разу не разрешались в форме комплексного исследования. Как правило, дело ограничивалось отдельными сюжетами и персоналиями [16; 28]. Обращённая к истории древнерусского иночества и защищённая в 2010 г. диссертация Н. Е. Шафажинской [36], а также сопровождающий предпринятое автором исследование корпус авторских статей и монография, к сожалению, не смогли закрыть имеющуюся лакуну. Крайне сомнительной, как с научной, так и с богословской точек зрения должна считаться и предложенная автором концепция эволюции развития монашества, в хронологическую основу которой были положены годы жизни и деятельности тех или иных монашествующих подвижниц [37]. В итоге, к счастью будущих исследователей, «зияющая пропасть» в этой исторической области по-прежнему осталась открытой и ещё неосмысленной.
В истории домонгольской Руси хорошо прослеживаются следы деятельности не менее 15 женских монастырей. Уверенно констатируются 4 киевских (Ирининский, Никольский, Андреевский, он же Янчин, и в честь Лазаря Четверодневного), 1 полоцкий (обитель Евфросинии Полоцкой в честь Спасителя), 8 новгородских (Людинский на Мячине Воскресенский, Варваринский, Зверин, Духосошественский (первоначально мужской, а после ? женский), Росткин Предтеченский, Плотницкий в честь св. мц. Евфимии, Михалицкий на Молоткове Рождественский, Варецкий во имя патр. Павла Цареградского), 1 владимирский (на Клязьме) (Княгинин Успенский) и 1 суздальский (Евфросиниев) [20, с. 668-671]. К ним примыкают обители, «предположительно устроенные в домонгольский период»: Покровский монастырь близ Боголюбова (1160-е гг.), Воскресенский монастырь в Муроме (1239 г.), Новгородский Петро-Павловский монастырь на Синичьей горе (после 1185 г.), Полоцкий Софийский женский монастырь (до 1173 г.), Пронский Рязанский женский монастырь, посвящение которого не вполне ясно (1240 г.) [Там же, с. 671-674].
При том что женские обители составляли явное меньшинство, их число к монгольскому вторжению нельзя считать слишком малым. Едва ли таковые монастыри пустовали, на что указывает продолжительность их деятельности. Вероятно, значительным было и общее число инокинь. Об этом позволяет судить и ряд косвенных указаний: во-первых, каноническо-правовые статьи, оговаривавшие проступки и преступления, связанные с инокинями [32, с. 89], и, во-вторых, рекомендации митрополитов Иоанна и Георгия, касавшиеся поведения монашествующих [8, стб. 16-17; 21, с. 253-254]. Количество сестёр, принявших обеты, может быть увеличено за счёт монахинь, живших вне стен женских обителей. Между тем, феномен странствующих инокинь, в отличие от таких же путешествующих монахов, домонгольской Руси, кажется неизвестен. Во всяком случае, он не исследовался. Тем не менее, какие-то инокини всё же жили и вне монастырских оград. Один из канонических ответов митрополита Георгия затрагивает эту «щекотливую» тему [21, с. 253-254]. И всё же при всех имеющихся известиях источников не представляется возможным даже приблизительно указать общую численность не только самостоятельно живших инокинь, но и насельниц монастырей.
В итоге, применительно к XI-XIII столетиям церковной истории известно не так много имён русских инокинь, бульшая часть которых ? княгини. Если имена первых русских монахов, сохранённые в Печерском патерике, обладают несомненной историчностью. То женские образы первых русских инокинь порой наделены не столько историческими, сколько легендарными чертами. Пример тому личность благоверной преподобной Анны Новгородской, скорее всего, первой жены Ярослава Мудрого, неоправданно отождествлённый Н. М. Карамзиным и поздним церковным преданием со второй супругой Ярослава Владимировича ? Ингигердой-Ириной, якобы принявшей перед смертью монашество [16, с. 107; 33, с. 563]. Такое слияние образов двух женщин вызывает искренне недоверие к концепциям и выводам церковной и близкой к ней историографии [17]. Ещё более сложной видится ситуация вокруг имён легендарной четы Петра и Февронии, религиозно-романтическая история отношений которых, завершившаяся совместным постригом и смертью в один день, едва ли может рассматриваться как источник, отражающий реалии XII-XIII вв. [22, с. 5]. Скорее это в значительной мере фольклорное представление поколений более поздних эпох о том, как должны были жить на заре русского христианства [23, стб. 208]. Уже в силу этого рассматривать повесть о Петре и Февронии как исторический источник, отражающий реалии XII-XIII вв., не представляется возможным.
Отказавшись от цели рассмотреть все перечисленные стороны развития женского иночества, ограничимся анализом лишь одного аспекта: мотивов и обстоятельств ухода знатных женщин в монастырь.
Впервые комплексный анализ мотивов и порядка поступления в женские обители России был предпринят О. В. Кириченко. Однако его, несомненно, интересные наблюдения и ценные выводы сделаны в отношении XIX ? начала XX в. [9].
Уход в монастырь и принятие иноческих обетов ? важный шаг, имевший в средневековье чаще всего необратимые последствия. Лишь насильственное принятие пострига могло освободить человека от обещаний, данных Богу. Однако и при признании оказанного на человека насилия далеко не всякий решался проявить смелость сложить с себя иноческие одежды. Пример подобного отношения к постригу хорошо прослеживается в истории семьи киевского князя Рюрика. Под 1205 г. Лаврентьевская летопись сообщает о том, как захваченные Романом Галицким киевский князь Рюрик, его супруга и дочь были пострижены в монашество [23, стб. 420]. Но бедствия сверженного правителя Киева были недолгими. В тот же год его обидчик погиб. Узнав о случившемся, Рюрик «смета с себе чернечьские порты и седе в Кыеве». Вскоре он попытался вернуть, «расстричь», свою супругу, но «слышав се жена его и пострижеся в скыму» [Там же, стб. 425-426]. Очевидно, что жена Рюрика, хоть и под принуждением приняла постриг, но отнеслась к случившемуся с ней иначе, чем её муж. Поэтому она не только отказалась возвращаться в дом мужа, но и по собственной воле приняла великую схиму.
Как уже было отмечено, источники сохранили монашеские имена главным образом представительниц княжеского рода. Это княгини и княжны. Тем не менее в описываемый период незамужние княжеские дочери крайне редко принимали монашество. Во всяком случае, источники сообщают только о двух таких примерах: вступление в руководство Андреевской обителью Янкой Всеволодовной и череда иноческих постригов, совершенных в первой половине XII в. в Полоцке: принятие иночества юной полоцкой княжной Предиславой, а под её влиянием её сестрами: родной сестрой Гордиславой и двоюродной сестрой Звениславой, а также родными племянницами. Но истории эти различны. Прежде всего дело касается возраста «христовых невест». Судя по всему, дочь киевского князя Всеволода, участвовавшая в посольстве в Константинополе и привезшая оттуда митрополита-скопца Иоанна III [24, стб. 200; 30, с. 99], возглавив женскую монашескую общину [24, стб. 197; 30, с. 97-98], была уже вполне взрослой. Совершенно иная ситуация прослеживается в отношении Предиславы, в иночестве Евфросинии. Её уход из дома под своды храма для несения иноческого послушания произошёл накануне сватовства, «еще не достигши еи в совершенъ возрастъ» [29, с. 434-435]. Судя по всему, юными были Гордислава, пришедшая в обитель Евфросинии для обучения грамоте, и две племянницы, дочери брата Ефросинии, Кирианна и Ольга [Там же, с. 439, 443-444]. Правда, в случае с Звениславой, в иночестве Евпраксией, определение возраста и отношение к браку затруднительны. Впрочем, именование Звениславы «княжной Борисовной» [Там же, с. 440] даёт основание видеть в ней незамужнюю девицу, а упоминание о значительном дарении, совершённом княжной монастырю [Там же], позволяет считать её совершеннолетней (дееспособной) и, возможно, взрослой. Различия прослеживаются и по иным аспектам, в том числе мотивам и обстоятельствам возложения девами на себя иноческого бремени.
Постриг Янки Всеволодовны, скорее всего, объяснялся не только её религиозностью, но и постигшей княжну и её отца неудачей в брачных переговорах с Константинополем [4]. Если это предположение В. Г. Васильевского верно, то остаётся загадкой, почему Всеволод Ярославич не стал искать для своей дочери новую партию, а позволил ей уйти в монастырь. Что касается полоцкой княжны Предиславы, то оставляя суетный «мир», если верить источникам, она руководствовалась исключительно религиозными настроениями [29, с. 435]. Это особое религиозное состояние души Предиславы-Евфросии в совокупности с её трудами позволили А. О. Ложкиной определить её тип святости как «исихастско-деятельностный» [12, с. 9, 15]. Не было в прежней жизни полоцкой княжны и трагических обстоятельств, как в случае Янки, «утраченной любви» или испытания каких-то иных более существенных бедствий. Скорее, напротив, Предислава стремилась избавиться от возможности создать семью. Такая же «чистота» намерений и «невинность» подчёркиваются в решении принять иночество Гордиславой и в постриге племянниц. Однако в поступке Звениславы, в её отречении от «красного мира» и вменения земных сокровищ и удобств в «ничто» угадывается некое разочарование обстоятельствами личной жизни. Впрочем, выстраивание «психологических» портретов, а тем более портретов женских на основании поздних агиографических и даже летописных известий или текстов, подвергавшихся существенной обработке, к которым относится и повествование о Евфросинии [5; 31, с. 507] ? дело «неблагодарное» и сомнительное по своим результатам [12; 15].
Конечно, двух пусть и ярких, но спорадичных примеров, разбросанных во времени и географически, недостаточно для вынесения окончательного вывода о том, что восприятие ангельского образа незамужними княжнами-девами в домонгольской Руси было хоть и знаковым, но редким явлением. Однако для того, чтобы рассматривать высказанное суждение как предварительный вывод ? указанных случаев вполне хватит. В какой-то мере ситуация на Руси повторяла ту, что присутствовала в Византии. Вслед за L. Garland А. В. Майоров обратил внимание на то, что принятие монашества незамужними византийскими принцессами на протяжении всей истории империи относилось к числу крайне редких событий [14, с. 88; 40; 41, p. 366]. Впрочем, и находившиеся прежде в замужестве также далеко не всегда торопились облечься в монашеские одежды.
До начала XII в. среди женщин княжеского рода постриги были редкостью. Первый уже упоминавшийся выше подобный пример ? принятие монашества с именем Анны, первой женой Ярослава Мудрого. Правда, происхождение Анны совершенно неясно: была ли она по рождению знатной иностранкой, княжной или же боярской дочерью. Её поступок на протяжении нескольких десятилетий, до принятия монашества Янкой Всеволодовной, выглядел «исключением». Тем не менее, в XII и XIII вв. ситуация изменилась. Монашества будут желать женщины, находившиеся в действующем браке. Так, в 1206 г. монашество при живом супруге приняла жена князя Всеволода [23, стб. 443-444]. Второй не менее интересный пример ухода в монастырь представительницы княжеской семьи содержит летописная запись под 1227 г. Тогда князь Святослав «отпусти княгыню свою по свету всхотевши еи в манастырь» [Там же, стб. 450]. Такой шаг княжеской четы не только не противоречил церковному праву, но и вполне соответствовал ему, поскольку желание жены принять ангельский образ было согласовано с волей мужа, давшего супруге такое согласие [6, с. 669]. В складывавшихся условиях выяснение мотивов ухода в монастырь приобретает принципиальную важность.
Вероятно, одной из причин пострига могла становиться утрата суженого. Житие Евфросинии Полоцкой сообщает, что постриг девушки совершила «черница», вдова «княгиня Романова» [29, с. 435-436]. И это не единственный пример того, что вдовство становилось одной из побудительных сил, подводившей женщину к намерению «уневеститься Христу». Несомненно, будучи вдовой, приняла постриг и мать преподобного Феодосия [7, с. 308-309]. Летописание ясно указывает, что вдовство подтолкнуло к постригу, по меньшей мере, ещё одну княгиню, вдову Константина Всеволодовича, принявшую иноческие обеты с именем Агафья. Свой выбор она сделала во время похорон, на гробе мужа (1218) [23, стб. 444]. Очевидно, что такой не лишённый эмоций решительный шаг произвёл сильное впечатление на представителей знати и участников отпевания. Именно этим можно объяснить появление данной записи в летописи.
Однако вдовство, развод или незамужнее состояние не было обязательным условием для пострига представительниц княжеского рода. Так, Анна Ярославна, королева Франции [3, с. 136-137], овдовев и создав свой монастырь, вскоре вступила во второй брак на кузене своего покойного мужа-короля, чем вызвала заслуженные кривотолки и осуждение [39, p. 507]. Не побудила к монашеству Анну и смерть её второго супруга. После 1075 г., с которым связан последний автограф дочери Ярослава [35], её следы теряются. Чаще высказывается мысль о том, что, скорее всего, Анна вернулась на родину [13; 28, с. 23-25]. Однако ничего не известно о её религиозных устремлениях или тем более взглядах на возможность принятия монашества. Подобная, хотя и менее счастливая история связана с Евпраксией Всеволодовной ? Адельхейдой, вступившей во второй неудачный семейный союз с императором Генрихом IV [1; 2, с. 162; 19; 28, с. 30-32; 34, с. 159; 38, с. 337-338], а после бегства от него и папского суда напрасно прожившей два года в Италии и искавшей поддержку в Венгрии. Даже, если признавать брак Генриха и Евпраксии политическим, как на этом настаивает А. В. Назаренко [18, с. 553, 557-558], судя по всему, дочь великого князя не горела желанием скорого возвращения домой и тем более не спешила с посвящением своей жизни келейным молитвам, приняв иночество уже после того, когда стало ясно, что ненавистный муж умер, а «женское счастье» ей больше «не улыбнётся». Схожая по драматизму судьба ожидала дочь князя Рюрика, изгнанную мужем, Романом Мстиславичем, а некоторое время спустя насильственно постриженную по воле своего властного бывшего супруга [11; 23, стб. 432]. Примечательно, что после изгнания из мужниного в родительский дом дочь Рюрика даже не мечтала о постриге и была облечена в монашеские одежды лишь под давлением обстоятельств. Таким образом, принятие монашества могло быть вызвано не столько вдовством или разводом, сколько безысходностью ситуации, как в случае с Евпраксией-Адельгайдой, или же стать результатом насилия, как это произошло с женой и дочерью князя Рюрика.