«Не успокоюсь, пока не увижу…» - эта строчка - рефрен в стихотворении, написанном 23 ноября 1918 года. М. Л. Гаспаров отмечает, что в цветаевских текстах 1917-1920 гг. «центральным образом или мыслью стихотворения является повторяющаяся формула рефрена» [5, с. 144].
Первая строфа являет собой кружение в сознании автора двух фраз, напоминающих торопливое повторение слов женщиной, сгорающей от желания встречи. Во второй строфе также присутствуют повторы, кроме того, они антитетичны: солоно-солоно, сладкая-сладкая.
Невозможность союза с возлюбленным и осознание и признание этого факта («что-то не сходится») нисколько не умаляет силы чувств, испытываемых лирической героиней, а женская любовь и страсть оказываются сильнее здравого смысла.
Горькая ирония поэта становится своеобразным приговором: «ЇБаба!? -мне внуки на урне напишут». В то же время мы можем говорить о смирении автора со своей «женской ментальностью» [9, с. 147], столь не характерной для поздней Цветаевой.
«Вы столь забывчивы, сколь незабвенны…» проникнуто иронией Цветаевой по отношению и к самой себе, и к комедианту: снисходительная интонация, намеренное использование специальных средств (сравнение человека с чашей (пусть даже с произведением искусства), уподобление адресата его мимике («Вы похожи на улыбку Вашу»)). Композиционно оно построено как кольцо (начинается и завершается рефреном о «забывчивости и незабвенности» собеседника), которое можно поделить на три части:
1 строфа: ода герою (комплименты возлюбленному);
2 строфа: ода чувствам (подробности, детали признания);
3 строфа: ода поэзии и искусству (даже любовь проходит, но поэзия и искусство вечны).
Камин во второй строфе становится своеобразным фоном для шуточного признания в любви. Героиня произносит слова о своем чувстве, «облокотясь - уставясь в жар каминный», то есть, не глядя на адресата любовного признания. Цветаева снова создает игровую ситуацию: эта любовь может быть фальшивой, «все явное, названное по имени, оказывается либо поверхностным, либо сниженным и пошлым» [4, с. 55], истинной (за шутливым тоном и сценическими жестами героини, подчеркивающими ее безразличие, могут скрываться настоящие чувства), кроме того, можно говорить о «промежуточном положении» [2, с. 365] и «пограничности» [6, с. 51] чувств героини, когда женщина ещ? не влюблена, но уже не равнодушна. А строчки «Я Вас люблю. Моя любовь невинна. / Я говорю, как маленькие дети» [8, с. 454] объясняют строки о «несодеянности грехов» из другого стихотворения («Не любовь, а лихорадка!»).
Третья строфа утверждает главную для Цветаевой мысль - абсолютное превосходство искусства и творчества, вдохновенного бытия поэта над любыми бытовыми и мимолетными, суетными сферами человеческой жизни:
Любовь отпустит Вас, но - вдохновенный -
Всем пророкочет голос мой крылатый -
О том, что жили на земле когда-то
Вы - столь забывчивый, сколь незабвенный [Там же]!
«Короткий смешок…» близок по смыслу к предыдущему стихотворению и в некоторой степени продолжает его ироничный и шутливый тон («мне помнится, руки у Вас хороши», «постойте, успокойтесь, посмейтесь», «Червонец за грошик: смешок - за стишок!»). Схоже и построение стихотворений: 1 строфа: описание героя; 2 строфа: чувства, признание; 3 строфа: творчество («стишок»).
Впервые в цикле автор в отношении лирического героя употребляет слово «глаза» вместо «очи», «вежды», что может свидетельствовать о постепенном снижении образа. Лирическая героиня любуется красотой возлюбленного, но ни слова не говорит о его душе, внутреннем мире - о том, что для Цветаевой являлось определяющим в отношениях с людьми.
Примечательно, что автор отдает роль Рыцаря и пажа лирической героине (заметим, что в других произведениях Цветаева часто наделяет мужчин андрогинными качествами и даже женскими, например, образ Царевича в поэме «Царь-Девица»).
Темой запретной любви окрашено десятое стихотворение цикла «Нб смех и нб зло…», построенное на антитезах: здравый смысл - праздные мысли, ясное солнце - мутная полночь, белый снег - льстивая флейта. Сила любви мощнее боли, и легче совершить подвиг, подобный поступку спартанского мальчика, спрятавшему лисенка, чем «утаить» «ревность и нежность».
Размеренные картины любования лирическим героем неожиданно сменяются категоричным «Мне тебя уже не надо…». Как и многие другие стихотворения «Комедьянта», и это имеет кольцевую композицию и рефренные строки («мне тебя уже не надо», «и не оттого что»), а также четкую оппозицию он / она: не писал - с первой почтой, смеясь - с грустью, вдвоем - я сама. В тексте появляется намек на соперницу («расколдуешь - не один», «вместе… вы вздохнете, наклонясь»), что объясняет резкую смену настроения в цикле.
Главные роли в двенадцатом стихотворении цикла берут на себя названные в первой строке персонажи «Розовый рот и бобровый ворот…» и Любовь, отделенная от героев, «третья» и лишняя не только ассоциативно («третий - лишний»), но и в контексте стихотворения (Цветаева иронизирует: во время любовной ночи Любви приходится «молча» ждать).
Нерифмованное стихотворение состоит всего из двух зеркально построенных строф, но содержит в себе аллюзии к текстам русской литературы ХIХ века. Как в гоголевском «Носе», людей замещают части тела и одежды: рот, улыбающийся «легко и нагло», без сомнения, принадлежит лирическому герою (ср. «Короткий смешок, / Открывающий зубы, / И л?гкая наглость прищуренных глаз…»), а ворот - героине. А упоминание бобрового ворота («Морозной пылью серебрится / Его бобровый воротник») - аллюзия к «Евгению Онегину».
В стихотворении «Сядешь в кресла…» лирическая героиня снова выступает в роли рыцаря и пажа: «Встану рядом на колени», «подыму е? без звука», более того, она смирившаяся и укрощенная. Образ китайского перстенька отсылает читателя к некоторым жизненным реалиям прототипов лирических героев цикла: серебряный китайский перстень Завадскому подарила Цветаева.
Стихотворение «Ваш нежный рот - сплошное целованье…» наполнено аллюзиями к пушкинским текстам: первая строка первой строфы стихотворения («Ваш нежный рот - сплошное целованье…») созвучна пушкинскому «Унылая пора! Очей очарованье!», а девятая является цитатой из знаменитого стихотворения: «- Души печаль, очей очарованье». Сочетания, слова и обороты «Пера ли росчерк», «ах! Не все равно ли», «Сие», «уста», «доколе» также заимствованы у Пушкина и создают нужный фон для создания образа прекрасных губ мужчины-музы.
Цветаевское сравнение себя с нищей можно истолковать двояко: она чувствует себя нищей, потому что ее любовь безответна, в то же время лирическая героиня молит о поцелуе как о подаянии, без которого ее дальнейшая жизнь немыслима, из пажа-трубадура она превращается в умоляющую просительницу и становится подобной «тыще» влюбленных женщин, перестав быть равновеликой своему возлюбленному, перестав играть, сдавшись сердцу: «Завоеватель? - Нет, завоеванье!». Но и автор в растерянности: истинная ли это любовь или эмоции вызваны «призваньем» - поэт ведь тоже немного комедиант.
Нежные и игривые картины предыдущих текстов сменяются интонациями обиды и разочарования в стихотворении «Поцелуйте дочку!..». В нем лирическая героиня уже не равная своему возлюбленному участница «любовного боя», в любой момент умеющая дать достойный словесный отпор, но испытывающая чувство досады влюбленная женщина, которой нечего сказать в ответ на холодную дежурную фразу. Но надо заметить, что в сознании героини, в вымышленном диалоге, она все так же непобедима («Был у Вас бы малый / Мальчик, сын единый - / Я бы Вам сказала:/ ЇПоцелуйте сына!? » [Там же, с. 458]).