УДК 821.161.1
Филологические науки
Башкирский государственный университет (филиал), г. Стерлитамак S-Ibragimova@yandex.ru
Мотив преодоления страсти в цикле Марины Цветаевой «Комедьянт» (часть I)
Мокшина Светлана Рифкатовна
Аннотация
поэтический цветаева комедьянт лирический
В статье проанализирован поэтический цикл Марины Цветаевой «Комедьянт». Автор акцентирует внимание на том факте, что лирическая героиня преодолевает в себе греховную страсть, вновь становясь Поэтом-Психеей, Душой, обращенной к Совести. Новизна данного исследования заключается в том, что цикл «Комедьянт» рассматривается и анализируется как единый текст, а не как цепь разрозненных стихотворений, объединенных общей темой.
Ключевые слова и фразы: поэтический цикл; тело; душа; мотив преодоления страсти; эволюция лирической героини.
Annotation
The article analyzes the poetical cycle by Marina Tsvetaeva ЇComedian?. The author emphasizes the fact that lyrical heroine overcomes a sinful passion becoming again a Poet-Psyche, a Soul appealing to Conscience. The originality of the research consists in the fact that the cycle ЇComedian? is investigated and analyzed as an integrated text, not as a chain of isolated poems united by a common subject.
Key words and phrases: poetical cycle; body; soul; motive of overcoming passion; evolution of lyrical heroine.
1918-1919 гг. - время небывалого подъема и разнообразия жанров в творчестве Марины Цветаевой: написаны первые пьесы («Червонный валет» [7, с. 154-161], «Метель» [Там же, с. 149-154], «Приключение» [Там же, с. 167-182], «Фортуна» [Там же, с. 183-199], «Каменный Ангел» [Там же, с. 202-219],
«Феникс» [Там же, с. 221-250]), начата, но не закончена баллада («…Корабль затонул - без щеп…» [8, с. 427]), а также множество различных стихотворений, некоторые из которых Цветаева включила в поэтические циклы («Братья» [Там же, с. 383-385], «Плащ» [Там же, с. 387-389], «Дон» [Там же, с. 390-391], «Андрей Шенье» [Там же, с. 393-394], «Барабанщик» [Там же, с. 445-447], «Комедьянт» [Там же, с. 450-462], «Вячеславу Иванову» [Там же, с. 519-521] и др.).
Цикл «Комедьянт» посвящен Юрию Завадскому, актеру Художественного театра:
Комедьянту, игравшему Ангела, - или Ангелу, игравшему Комедьянта - не вс? равно ли, раз - Вашей милостью - я, вместо снежной повинности Москвы 19 года несла - нежную [Там же, с. 450].
Все стихотворения цикла связаны легким, игривым настроением и эмоциональным фоном любовного увлечения, которое закружило сердце и мысли лирической героини в вихре чувств. Именно эта круговерть страстей и желаний становится одной из основных тем «Комедьянта» и поддерживается на всех уровнях текста.
Например, в стихотворении «Я помню ночь на склоне ноября…» структуро- и смыслообразующими выступают мотивы кружения и движения. Подвижны пространство (дождь соединяет небо и землю, дует ветер, лестница вьется и стремится в небо, в космос), время (первая строфа уносит читателя в воспоминания автора, четвертая - возвращает в настоящее), руки лирической героини («полусмеясь, свивая пальцы в узел»), стихии и городской пейзаж («и ветер дул, и лестница вилась», «хлещут трубы»), взгляд («взор змеился мимо»), надежды лирического героя («струился сонм сомнительных надежд»). Динамика вращения подчеркивается автором не только с помощью синонимов, но и через кольцевую композицию: стихотворение начинается описанием «диккенсовой» ночи, ей же посвящена последняя строфа. Внутри него находятся и «извиваются» рефренами, повторяются образы и мотивы: ноябрьская ночь, туман, дождь, летящая лестница, желанные губы. Каждая строфа, в свою очередь, тоже представляет собой кольцо: первой строке созвучны вторая, четвертая и шестая («Туман и дождь. При свете фонаря…» - «По-диккенсовски - тусклый и туманный» - «…при свете фонаря»), второй («И ветер дул, и лестница вилась»), третьей («из-под усталых вежд»), четвертой («диккенсова ночь») - первая и шестая.
В водовороте стихий наименее подвижна фигура героя, хотя и кажется, что и лирическая героиня, и герой застыли в зыбком и призрачном пространстве, которое поэт расширяет до космических пределов Вселенского хаоса. Пространство не просто возвышено, оно приподнято: в стихотворении ничего не сказано о земле, все над нею: лестница стремится ввысь, дождь, туман - все это находится над землей. Во внутреннем мире лирической героини вихрь: любовных страстей, надежд, желаний. Озябшему от безответности сердцу («знобящий грудь, как зимние моря») вторит мир героя - «диккенсова ночь»: сомнения, боязнь живого и страстного чувства, вместо него - игра.
Сознание влюбленной женщины уподобляет возлюбленного прекрасному серафиму, но сомнительны надежды «из-под усталых вежд» и «нежный лик» героя всего лишь от света фонаря, это не свет души (и потому «спешащий прочь»). Характерны речевые обороты, используемые автором в отношении лирического героя: «прельщает мир», «взор змеился». Образ лирического героя создается из нескольких семантических пластов.
1. Цикл носит название «Комедьянт» и посвящен актеру: «Комедьянту, игравшему Ангела, - или Ангелу, игравшему Комедьянта - не вс? равно ли…» [Там же] Читатель может лишь догадываться, кто перед ним - Ангел (Серафим) или Комедьянт, играющий Ангела. А, может быть, Каменный Ангел из одноименной пьесы Цветаевой?
2. 1919 год - время особого увлечения Цветаевой мифами и литературой о личности «героевлюбовников» (Казановы, Лозэна), того амплуа, в котором выступал Ю. Завадский. Лирическая героиня стремится к возлюбленному подобно одной из дам, мечтающей быть соблазненной Казановой. Она заворожена и очарована его глазами, губами, лицом и с радостью бросается в этот вихрь чувств. Но это не мешает автору наделить свою героиню ироничным осмыслением ситуации: «полусмеясь, свивая пальцы в узел…». С другой стороны, Цветаева видит в смехе своего рода психологическую защиту. В стихотворении «Колдунья», написанном в 1910 году, читаем:
Поверь мне, я смехом от боли лечусь, Но в смехе не радостно мне [Там же, с. 34]!
3. Цветаева уподобляет героя призраку. Его облик холодный, сомнительный и странный, «подиккенсовски тусклый и туманный». В конце стихотворения он исчезает, поспешно уходит «прочь», в неизвестность, ибо страшится живого чувства, его заменяет игра, от которой он устал. Надежда лирической героини призрачна при понимании безответности чувства, а потому уже «не помочь». С другой стороны, картины происходящего разворачиваются в сознании поэта, и этим объясняется туманность и зыбкость воспоминаний о любовном свидании.
4. Эпитеты «маленькая» и «невинная» («Стояла я, как маленькая Муза, невинная…») отсылают к раннему творчеству автора, когда Цветаева наделяла ими образ Евы: «детский грех непонятен нам Евы» («Они и мы», 1912). В данном случае Ева лишена детскости, она жаждет слиться в поцелуе с возлюбленным («от Ваших губ не отрывая глаз»), а лирический герой берет на себя роль библейского змея-искусителя.
Слово «серафим» приобретает дополнительное значение в цветаевском тексте: прекраснейший из ангелов оборачивается искусителем, который уходит в холод и мрак «диккенсовой ночи», оставляя свою спутницу в одиночестве. Эту идею подтверждает и слово «Мир», написанное с заглавной буквы. Мир становится ветхозаветным, предвечным, до сотворения земли и вселенной.
Мотивы витийства и эротизма подхватываются вторым стихотворением цикла «Мало ли запястий…» (19 ноября 1918), которое наполнено «телесными» образами (очи, рот, запястья), символизирующими чувственность.
Главной темой стихотворения становится игра. Это слово не упоминается в тексте, но проявляется на разных уровнях: лирический герой играет запястьями (тактильный, чувственный уровень) и чувствами лирической героини (эмоциональный). Авторская игра с читателем делает стихотворение амбивалентным, его можно прочитать двояко: почувствовав горечь влюбленной женщины, понимающей что чувства, которые испытывает ее избранник, неискренни; в то же время, стихотворение меняет свою тональность на игривую и легкую, если предположить, что и лирическая героиня лукавит и кокетничает; оба героя играют в любовь, меняются ролями: в отличие от первого стихотворения цикла, здесь поцелуя жаждет он, но героиня не приемлет этот порыв, для нее важен голос и взгляд души, а не тела (Нет, - очами, сокол мой, / Глядят - не ртом [Там же, с. 451]!).
Характерные для народной речи слова и обороты «кругом да около», «глядят», «что кот с мышом», «сокол мой» продолжают поэтическую манеру Цветаевой 1916 года, когда «с изменением мироощущения сменилось все» [10, с. 129], в том числе и лексика, в которую проникло фольклорное начало.
В стихотворении «Не любовь, а лихорадка!..» Цветаева делится с читателем своими раздумьями об охватившем героев чувстве (в контексте данного стихотворения - со «зрителем»): «зритель, бой - или гавот?». Размышления автора строятся на системе оппозиций: любовь - лихорадка (бой), нынче - завтра, тошно - сладко, помер - жив, жезл пастуший - шпага, бой - гавот, шаг вперед - шаг назад, рот - бровь (в контексте этого стихотворения), любовь - лицедейство (лицемерье), грех - стих. Даже на звуковом уровне чередование звуков [н], [л], отождествляемых с песней, звоном, противопоставлено шипящему [ш], символизирующему шепот, взмах крыла, легкое шуршание, шипенье пены шампанского. Так же несоединимы и противостоят друг другу в любовной схватке лирический герой и героиня, ни в чем не уступая друг другу:
Бой кипит. Смешно обоим:
Как ум?н - и как умна [8, с. 451]!
По мнению В. Н. Альфонсова, «драматизмом любви-соперничества, любви-вражды окрашены в начале века поэтические темы и мотивы» [3, с. 124]. Среди авторов, обращающихся к этой теме, названы символисты, Ахматова, Маяковский, Пастернак. Цветаева отчасти поддерживает эту поэтическую тенденцию, но ее «любовный бой» лишен драматизма, напротив, мотивы озорства, кокетства и легкомыслия пронизывают большинство стихотворений «Комедьянта». Поэт подчеркивает легкость с помощью эпитетов: «легонькая» стопка стихов, «легкий» бой, даже грехи «несодеянные».
Повторяется мотив кружения: между собой перекликаются первая и четвертая строфы («Не любовь, а лихорадка! / Л?гкий бой лукав и лжив» - «Не любовь, а лицемерье, / Лицедейство - не любовь!» [8, с. 451-452], образуя кольцевую композицию. Пятая строфа являет собой итог «восхитительных стихов».
Телесность, чувственность проникают в стихотворение вместе с образом сладких губ и рта («рот как м?д»), символизирующих эротическое начало. Антиподом такому чувственному образу выступает наивное «доверье очей», а взлетевшая бровь говорит об изумлении, удивлении. Цветаева рисует своего возлюбленного словно вопреки законам иконописи: художники, изображая лики святых, уста обозначали лишь черточкой, как символ плоти и греховности, в цикле же образ вожделенных губ и рта занимает центральное место. Примечательно, что, описывая глаза возлюбленного, Цветаева употребляет в цикле такие лексические единицы, как «вежды», «очи», «взор», слово «глаза» употреблено лишь дважды.
Стихотворение «Концами шали…» (20 ноября 1918 г.) - одно из самых загадочных в цикле: не названа
«печаль», мучающая героя, и почему героиня завязывает ее шалью, не указано, какое «проклятье» снято. Картину проясняет сопоставление «Концами шали…» со стихотворением «Beau tйnйbreux! - Вам грустно. - Вы больны…» [Там же, 386] (январь 1918 г.), которое Цветаева посвятила Ю. Завадскому, но не включила в цикл «Комедьянт». При сопоставлении становится понятно, что автор снова иронизирует: «печаль» и «проклятие» - это всего лишь зубная боль, мучающая героя. Лирическая героиня исцеляет больного при помощи шали: в «Beau tйnйbreux! - Вам грустно. - Вы больны…» под шалью прячется «потайной фонарь», который развеет «мглу» боли («Мир неоправдан, - зуб болит! - Вдоль нежной / Раковины щеки - фуляр, как ночь» [Там же]), а во втором случае «концами шали…» связывается болезнь-«печаль» (возможно, речь идет об обматывании щеки шалью, чтобы согреть больное место).
Точной и четкой выступает лишь формула «Я госпожа тебе» - утверждение героиней своего превосходства над возлюбленным.
В стихотворении «Дружить со мной нельзя…» мотив круговерти встречается дважды (автор вводит образы «кружащегося сердца» и вращающейся мельницы («мельнице вертеться»)) и сопровождается звуковым эффектом: неоднократное повторение [ж] передает звуки вертящегося, кружащегося предмета. В текст проникает мотив отказа от любви, внутренний мотив разлуки: «любить меня не можно», «любовный крест тяжел и мы его не тронем». Автор напоминает читателю и о лицедействе, комедии: «пристало ли вздыхать…». Но лирическая героиня не просто женщина, она поэт: «порукою тетрадь - не выйдешь господином».
В стихотворении «Волосы я или воздух целую…» Цветаева лишает своего персонажа телесности, доводит его призрачность до предела, максимума, оставляя лишь эфемерное «облачко вздоха», в сознании автора оборачивающееся целой блаженной эпохой. Позже, в 1920 году, похожими чертами поэт наделит Психею из одноименного стихотворения:
…И - как призрак -
В полукруге арки - птицей -
Бабочкой ночной - Психея [Там же, с. 508]!
Анализируемое стихотворение цикла «Комедьянт» в финале утверждает не только бессмертие подлинного искусства («Но сохранит моя т?мная песня - / Голос и волосы: струны и струи» [Там же, с. 453]), но и мысль: «вс?, что каждый отдельный человек прочувствовал, продумал, понял, - вс? это самыми разными путями включается в общечеловеческую память и оттого неизгладимо запечатлевается в вечности» [1, с. 5-6].