ФГБОУ ВО «Тамбовский государственный университет им. Г.Р. Державина»
ТОГАПОУ «Многопрофильный колледж им. И.Т. Карасева»
Мифологическая лексика в формулах устрашения детей (на материале говоров Тамбовской области)
Татьяна Владимировна Махрачева
Дина Николаевна Лоскутова
Екатерина Юрьевна Блинова
Аннотация
Проанализирован пласт мифологический лексики тамбовских говоров, функционирующей в структуре формул устрашения детей как текстов коммуникативного типа, относящихся к сфере традиционной духовной культуры. Выявлены особенности структуры таких текстов; состав персонажей-устрашителей; особенности их лексической выраженности, портретные характеристики (локативная принадлежность, наличие волосяного покрова, телесные патологии) и вредоносные функции. Мифологические персонажи, выступая в качестве устрашителей, лишаются большинства семантических признаков; редукция первоначальной семантики таких наименований может быть компенсирована идеофоническими особенностями номинаций этого класса персонажей; неопределённость облика персонажей для запугивания детей обусловливает включение в этот ряд предметов; распространённость народно-педагогического приёма устрашения связана с ролью, которую играют страх и испуг в культуре детства. Для носителей традиционной культуры устрашение можно признать значимым элементом народной педагогики, поскольку оно функционировало не только на вербальном, но и на акциональном уровнях.
Ключевые слова: демонологическая лексика; народная демонология; мифологический персонаж; персонажи-устрашители; традиционная народная культура; говоры Тамбовской области
Abstract
Mythological vocabulary in the formulas for intimidating children (based on the Tambov region patois)
Tatyana V. Makhracheva Круг теоретических вопросов, посвящённых вербальным клише, их специфике и разновидностям в Я, Dina N. Loskutova2, Ekaterina Y. Blinova1 '
Derzhavin Tambov State University
Multidisciplinary College named after I.T. Karasev
We analyze the layer of mythological vocabulary of Tambov patois that functions in the structure of formulas for intimidating children as communicative type texts, related to the sphere of traditional spiritual culture. We identify the structure features of such texts; composition of intimidating characters; features of their lexical expression, portrait characteristics (local affiliation, presence of hair, body pathologies) and harmful functions. Mythological characters, serving as in - timidators, are deprived most of semantic features; the reduction of such names initial semantics can be compensated by the ideophonic features of these characters' nominations; the uncertainty of characters' appearance for intimidating children determines the inclusion in this set of subjects; the prevalence of folk pedagogical methods of intimidation is associated with the role played by fear and fright in the culture of childhood. For traditional culture bearers, intimidation can be recognized as a significant element of folk pedagogy, since it functioned not only on the verbal, but also on the actional levels.
Keywords: demonological vocabulary; folk demonology; mythological character; intimidating characters; traditional folk culture; Tambov region patois
Основная часть
Специфика мифологической лексики, отмечаемая многими исследователями и состоящая в ирреальности понятийной сферы, стоящей за ней, обусловливает обращение к текстам коммуникативного типа, имеющим устойчивый характер, структурные, грамматические и лексико-семантические закономерности, определённую функциональную направленность (апотропейную, прогностическую, оптативную, моделирующую и т.д.) и связанным с речевым поведением человека как в повседневной жизни, так и в условиях магико-ритуального поведения1. Намечая новые методологические подходы, позволяющие представить народную демонологию как сложную многосоставную и многофункциональную систему, Л.Н. Виноградова ставит важнейший вопрос о существенном расширении круга источников и привлечении различных формул (тексты запретов и предписания, мотивировки, обереги, приговоры и т.д.), содержащих сведения о мифологиче-
традиционной культуре, обозначен в работе Л.Н. Виноградовой [1, с. 261-268]. Кроме того, описанию отдельных аспектов этой проблемы посвящён раздел в монографии «Мифологический аспект славянской фольклорной традиции» (2016) [1, с. 261-359]. ских персонажах (далее - МП) [2, с. 3]. Таким образом, интерес к так называемым «формулам устрашения детей», относящимся к клишированным текстам традиционной культуры, вызван значительным исследовательским потенциалом, позволяющим выявить круг представлений о МП, бытующих в региональной традиции, особенностью их языкового воплощения.
Персонажам-устрашителям и формулам запугивания детей посвящена обширная литература: с привлечением детского фольклора и психологии детей на материале восточнославянской традиции эта тема рассматривается Г.И. Кабаковой [3]; специфика функционирования персонажей в структуре текстов запугивания, их лексическая выраженность и семантическое наполнение, особенности номинации, место в структуре народной демонологии в полесской традиции проанализированы Е.Е. Левкиевской [4], территории Западного и Центрального Полесья - Ю.С. Буйских [5], общерусской традиции - О.А. Черепановой [6], в нижегородских (арзамасских) говорах - Е.Ю. Любовой [7], на территории Рязанской области - авторским коллективом «Шацкого этнодиалектного словаря» [8]; польская мифологическая лексика, обозначающая персонажей-устрашите - лей, в структуре формул запугивания, представлена в обстоятельной работе О.В. Саннниковой [9]; отдельным персоналиям посвящены работы Л.Р. Хафизовой (бука) [10], О.А. Черепановой (бука, бабай, мазай) [6; 11]; формулы пугания и детские страхи в контексте современных представлений о материнстве с привлечением этнографических данных анализирует О.Ю. Бойцова [12]; общетеоретические вопросы наименования МП этого разряда рассматриваются в работах
А.Ф. Журавлёва [13] и Л. Раденковича [14]. Исследование персонажей-устрашителей на материале говоров Тамбовской области выполняется впервые Все полевые материалы снабжены указанием на собирателя, осуществившего запись: МТ - Махрачёва Татьяна Владимировна; РН - Раковская Наталия Габ- телахатовна; ЧА - Чемерчёва Анна Андреевна; ЛД - Лоскутова Дина Николаевна; далее следует год записи материала..
Устрашение - народно-педагогический приём воздействия на поведение детей. Например, запугивание регулировало посещение локусов, которое можно условно разделить на опасные (река, колодец и т.д.) и нежелательные (например, огород, сад или поле, куда маленькие озорники отправлялись за овощами или для баловства и могли повредить посевы или сорвать недозревшие плоды, а то и посетить с хулиганскими намерениями чужие усадьбы): [Детей пугали, чтоб огурцы не рвали на огороде?] Ды тах-то говорили, тах-то говорили. Тогда ведь лазили за морковкой и всё. Это сейчас вот всё до всяво, а тогда-то ведь у себе-то сорвуть: какой безо времени морковь сорвал? <…> [Что следовало говорить, чтоб не пустить на огород?] Детей-то? Да как ж его не пускали? Они сами ходили, сами уйдуть. У нас тут восемь человек, гляди за ними… (с. Рыс - ли, Моршанский р-н, РН, 2007); Мы однажды, мои детки, маленькие были, ну, ведь дети есть дети, и мы маленькие были, не хуже, и, ну, тоже к соседке полезли. Но тогда-то, щас-то уж делают это безобразно, ну, там всё с корнем выдирають. А тогда-то, не хуже, потихонечки, чтоб плеть не это, не стоптать. А всё равно ж лазили. Бывало, зашумять, а ты побежишь и летишь, не хуже. А один раз зашумели, а я, с подружки - ми бегали, а я взяла да и упала, встала да в конопи, не хуже их. Это ещё тоже маленькая была. Ну и чё жа. Ой, а прид ешь, бывалоча, хорошо - матяри не скажуть. А мать с отцом, бывало, ругаитсуть: зачем лазить, свои есть. А ведь это детство (с. Большая Дорога, Староюрьевский р-н, ЛД, РН, 2006).
Традиционный крестьянский быт не предполагал тотального контроля над детьми, поэтому они нередко оставались без присмотра и осваивали окружающее пространство самостоятельно, что могло привести не только к нарушению этических норм, но также к увечьям, пропаже или гибели детей в лесах, водоёмах или колодцах: Детка, когда смотреть, дитёночек, было [за детьми]? Смотреть было, правильно, некогда. Мы все работали, родители работали, какие вот родили. А оставляли на бабушкав, а бабка дома ещё чё-нибудь ковыряется сделать, тоже не без дялов. А он как выйдить там, чумазый и чумазый, где, можить, в болоти, где как <…> [Что следовало предпринимать, чтоб дети на огород не ходили?] Да это вот йих пугали, они особенно, как они, сказать, у кого хотели либо вишню сорвать, либо хорошее яблоко видить - хочется сорвать вот. А не разрешали: не ходитя, это чужоя! (с. Серповое, Моршанский р-н, МТ, РН, 2007);..Это стращать детей. Ну вот я и говорю-то, это детей стращали, чтоб не ходили, а то уходются. Это щас вот речкя непружёныя, а мало ухажваются что ля? (с. Рождественское, Рассказовский р-н, ЛД, РН, 2008).
Таким образом, формулы устрашения были призваны маркировать опасные места, установить пространственные границы, которые нельзя пересекать, по крайней мере, без взрослых. Как отмечает Г.И. Кабакова, «родители пугают детей потому, что они сами одержимы страхом за детей» [3, с. 369].
Другая педагогическая функция запугивания связана с регуляцией поведенческой сферы детей: устрашение выступает внешним фактором регламентации детских капризов, шалостей и т.д. (например, если требуется успокоить расшалившихся детей, заставить их слушаться и т.д.).
Структура формул устрашения в говорах Тамбовской области типична и представляет собой клише, включающее запретительную часть, имя мифологического персонажа и «вредоносный» предикат, характеризующий действие МП по отношению к ребёнку (утащит, поймает, утянет, укусит, схватит, будет бегать за кем-то и т.д.), или указывающий на нахождение в локусе МП, который «поджидает» нарушителя (сидит, стоит, ходит, живёт) Тексты, строящиеся по типу передачи ребёнка некому МП в случае нежелательного поведения («не делай что-либо, а то тебя отдам козе/дяде/ и т. д.»), следует отнести, вероятно, к формулам угрозы. (см. подробнее: [4, с. 446; 9, с. 57]). Структура может варьироваться, например, иногда предикат опускается: Ребятишков пугали: не ходите в огород, а то там русалка (с. Кулевча, Инжавинский р-н, 2002) [15, с. 96]; формула может быть свернута говорящим до упоминания только имени персонажа:…и вот придёшь туда, он [сын] уже большенький был, уж года три, и чё-нибудь станить: вон куга! Вон куга! Вот и я своих пугала, даже внучат пугала - куга! (с. Серповое, Моршанский р-н, РН, 2007). Реже первая часть заменяется глаголом в форме повелительного наклонения, как будто допускающим нарушение запрета, но нацеленным на достижение противоположного эффекта - остановить ребёнка:.Не знаю, какая-то сисянка. Это тада ещё мать, бывало, на нас: «Идитя-идитя, а то сисянка сидить, идитя!». Вот, бывало, боисся (с. Мезинец, Староюрьевский р-н, ЛД, РН, 2006).
Состав МП, служащих для запугивания детей, зафиксированный на территории Тамбовской области, в целом согласуется с восточнославянской традицией (см.: [4; 6; 7] и т.д.): 1) персонажи народной мифологии и сказочные персонажи (русалка, леший, водяной, ведьма, дед-хозяин / хозяин, баба / бабка Яга); 2) персонажи, присущие жанру устрашения и запугивания детей и, как правило, не функционирующие за его пределами (си - ся'нка, малаша, макар, куга, букан, аука, кукашка); 3) образы животного мира (волк, бирюк, обезьянка, коза, синичка); 4) социальные и этнические «чужаки», чужие взрослые (ведерщик, татар, люди с нетипичной внешностью); 5) Бог.
Особенностью устрашителей является субстанциональная размытость, неопределённость образов, стоящих за представителями этого «класса» мифологических персонажей. В исследовательской литературе они определяются как МП с усечённым [4, с. 448] или нулевым денотатом [14, с. 66-67; 16, с. 108], вербальные МП, поскольку представления об этих существах сконцентрированы преимущественно в их номинациях [3, с. 357]. По мнению Л.Р. Хафизовой, идея неопределённости может быть заложена в саму номинацию таких МП, например, для буки предложена этимологическая версия, связывающая «недоделанность» мифологического образа и восприятие маленького ребёнка как недооформленного существа с точки зрения его принадлежности к миру человеческого в традиционной культуре [10, с. 209]. Если для специфических персонажей детских запугиваний неясность облика можно назвать «онтологической» характеристикой Как отмечает О.В. Санникова, специфические персонажи детских запугиваний могут быть одними из наиболее архаичных в народной демонологии и вопло-щать «непостижимые, хаотические начала» [9, с. 58]., то другие
«герои» этих формул, попадая в контекст устрашения детей, теряют большинство своих признаков См., например, вывод Е.Е. Левкиевской, сделан-ный в отношении полесской традиции [4, с. 448]. По мнению О.А. Черепановой, «забвение мотивировки, непонятность названия является фактором, способст-вующим закреплению слова и образа, причём, вероят-но, сначала слова, затем образа» [16, с. 116].. Это может быть обусловлено прагматикой таких текстов - их назидательной направленностью, в соответствии с которой главным является дидактический «стержень» формулы устрашения, а не сам мифологический персонаж или его ипостась (см., например: [9, с. 45]). Не случайно в некоторых текстах не упоминается даже имя МП, а констатируется его присутствие в нежелательном или опасном месте: У отца тут не далеко, на огороде, конопля росла. Раньше коноплю выращивали, масло делали. И вот мне всегда казалось, что там кто-то сидит (с. Керша, Рассказовский р-н, ЛД, 2019); [Чтобы дети не ходили на огород, их стращали?] Ну стращали, скажуть - там тибе поймаить хто-нибудь. [Кто может поймать?] Да хто? Как, как, как уж сказать, не ходи, а то поймають тибе там. Туда раньше не пускали (с. Волхонщина, Пичаев - ский р-н, РН, 2008).
Так, информанты зачастую затрудняются описать русалку - одного из самых частотных персонажей-устрашителей в тамбовской традиции, лешего, бабу Ягу, которую информанты никак не соотносят с жанром сказки, бирюка и козу. Два последних персонажа лишаются своих зооморфных черт и переходят в разряд «нулеморфных»: [Лешим стращали?] Да, леший, это леший поймаить, а хто яво, кто такой? Хто яво видал, лешего-то этого? [Кто такой леший?] А хто его? Никто его, скажить: хтой-то поймаить, а хто поймаить? Нихто никого не лавить (с. Волхонщина, Пичаевский р-н, РН, 2008); [Как детей пугали, чтобы они не бегали в огород?] Ну как жа, да там и леший какой - та, и там всякий, по-всякому, и ведьмы - там ведьма вон сидить, она тибе поймаить, как жа! Эта всё стращали, эт и я своих стращала. Они побольше стануть, и сады уж тут, колхозный сад, они уйдуть, боисси там, чё-то они: не… не ходитя, там [не - разб.], всякии там, нагваришь йим: вот, не ходитя, там и Баба Яга, и всё там. Напля - тёшь им, они тогда тах-то не ходють. [Кто такой леший?] Леший - это как-то, вроде, говорять, в реке хтой-то, в ряке он, тах-та вроде, леший. [Леший?] Да. В речки, да. Это, вроде леший-то в речке, да тоже тах-то стращали: не ходи купаться, там леший поймаить. А хто такой, я щас не скажу, это разговор такой [Не говорили, какой он?] Да не знаю, так-то леший - всё, ничаво (с. Рудовка, Пичаевский р-н, РН, 2008); [Вы рассказывали о том, как пугали детей козой.] А-а… [Расскажите об этом подробнее.] Коза? Не такая коза вон, какая ходить по полю, щипить травку и окотится и доится - это коза настоящая. А это коза пугало, пугало, пугала она детей, вот не слушается: «А я, я тибе, козе отдам тибе!». Коза, ну хто это, эту козу нихто не видел, нихто не знаить, какая она, эта коза, в. Просто так это, это старики тадашнии, старухи так называли, коза. [Говорили детям, чтобы те не ходили на огород: не ходи туда, а то тебя кто-то утащит?] Ну тоже вот это самая коза, да (с. Пахотный Угол, Бондарский р-н, ЛД, РН, 2007);..а потом их [детей] пугали: вот пой - дётя, там сидить бирю'к! А какой это бирюк, хто яво знаить. Он вас стащить! Я буду искать, где вас искать? Он упрёть, тады сюда домой и не притащить! Вот они всё-таки нямножко, дети, боялись. Тада это вот дети этого боялись, а щас вот каво на - стращаишь? <…> [Куда утащит бирюк?] Да куда там утащить. Там никуды он не утащить, вот что напугать надо рябёнка, чтоб он не ходил, всё (с. Серповое, Моршанский р-н, МТ, РН., 2007).