Следствием этой дезинтегрирующей «переработки» выступает общее, достаточно уничижительное заключение автора о том, что «в современной социальной теории найдется место не марксизму в его “аутентичной целостности”, а тем отдельным идеям Маркса, которые способны пройти историческую проверку, выиграть в конкурентной борьбе с идеями Вебера, Дюркгейма или Тойнби» [там же].
Момджян предлагает принципиально различать рефлективную, как он определяет, и валюативную, софийную компоненты учения Маркса, сделав акцент на первой и устранив как ненаучную и субъективистски произвольную - вторую. Первая компонента при этом должна подвергнуться дезорганизующей процедуре десистематизации. Это означает, что надо перестать, пишет он, «воспринимать его (т.е. Маркса - А.Г.) рефлективную теорию как “учение, отлитое из единого куска стали”» [там же]. Столь серьезные формулировки требуют, конечно, своего добавления в виде хотя бы беглого перечисления этих «отдельных идей», как и тех позиций Маркса, которые, по мнению автора, не прошли исторической проверки. Этого мы не видим в достаточной мере, что создает впечатление не научного анализа, а идеологически пристрастного, заранее предустановленного приговора.
Кроме всего прочего, достаточно странно звучит авторская модальность будущего времени применительно к предлагаемой «конкурентной борьбе» с идеями, вошедшими в культурный и научный оборот в прошлом и позапрошлом веках. Предложение Момджяна о конкуренции идей только на первый, невнимательный и поверхностный взгляд выглядит осмысленным. Конкурируют товары на рынке, люди за место под солнцем, но идеи обобщающего, философско-концептуального плана вообще не вступают в отношения конкуренции уже в силу того, что они не являются товаром и не имеют стоимостных характеристик. Их содержательная предметность всегда под вопросом, ставящего её в состояние диалектически текучей трансформации и лишающего статуса догмата. В них, в философских идеях, выражается тем или иным образом акцентированная целостность человеческого бытия, находящаяся в состоянии согласованного понятийного самоотражения (самовыявления) с нечеткими содержательными границами. Это означает, что все собственно философские формулировки и положения всегда требуют грамотно проведенного контекстуального анализа, о котором должны позаботиться и сам автор, и комментаторы, и просто читающие. Поясняющий контекст содержит истинностные именования того, о чём идет речь, в каком смысле и в каких рамках вводятся соответствующие категории, что означают применяемые принципы. Особенность этого анализа в том, что он, во-первых, несмотря на свою строгость, всегда будет неточным, в известной мере недосказанным, не формализуемом в ограниченном тексте. И, во-вторых, указанный контекст в силу диалоговой природы философского суждения будет обладать как реальной формой обычного текста, так и виртуальной, подразумеваемой. Первая образует пространство фиксированных и статичных текстуальных значений, и составляет тот уровень познания, на котором можно точно знать. Вторая есть динамическая, временная составляющая, образующая специфическое процессуальное дление семантическихрядов, приобщение к которым составляет основу вхождения в состояние не завершенного раз и навсегда знания, но понятийного странничества.
Метафизическое отшельническое странничество, философская инаковость индивида рождает подлинно софийную компоненту сознания, позволяет преодолеть исконное рационалистическое школярство и начетническую наивность формального дискурса.
Школярством является апелляция к несуществующему со стороны и рассматриваемого автора, и ранее упомянутого Туган-Барановского. Между их упованиями на «новую социальную теорию» прошло почти сто лет, а тенденция списания Маркса и в 1912 г., и в 1999 г. осталась характерной чертой тех, кто не хочет видеть именно антагонистические и системные противоречия капиталистической системы, но, вместе с тем, не в состоянии создать искомую альтернативу Марксу. В этом тщетном желании отчетливо слышен отзвук старорежимных «легальных марксистов», дело которых остается востребованным буржуазной апологетикой.
Укор Марксу относительно софийной компоненты, нарушающей, по мнению Момджяна, стройную научность его выкладок, и ненужности «интервенций ценностного сознания» в деле познания общественно-исторических закономерностей принять нельзя. Да и сам термин «интервенция», как и раннее использованное понятие конкуренции, применительно к практике деятельностного познания, т.е. такого, которое нацелено на проведение реальных и существенных изменений, неуместен. Он рождает неверные коннотации, связанные именно с предполагаемой чужеродностью воздействия, его чуждости собственно познанию, тогда как в реальной истории ценностно-мировоззренческая позиция субъекта действия, та или иная форма одухотворенности всегда образовывали основу для познавательных усилий и самой деятельности индивида.
Перед нами, таким образом, идеологический прием, заключающийся в попытке смещения учения Маркса на обочину социально-исторической и философской мысли путём произвольного логического препарирования его смысловой нагрузки. В результате перед нами предстаёт нечто бессистемное, представленное механическим набором «некоторых идей», при этом самый сложный вопрос с аутентичностью почтения Маркса вообще снят, из учения устранена гуманистическая компонента. Такой ревизионизм камня на камне не оставляет от исходной заданности основных марксовых идей и прозрений. Эти попытки тотальной деструкции с одновременно утверждаемой видимостью научности критики не новы, но, поскольку собственно оригинальной теоретической формы мы при этом не видим, то их подлинное содержание сводится только к пропагандистской шумихе.
Обзор сложившихся на текущий момент направлений в марксистской традиции даёт Бузгалин А.В. [6]. Его несомненная ценность заключается в широте охвата весьма пестрой картины самых различных воззрений по этой теме, данной с аналитическим уклоном или с подтекстовой оценкой, что делает материал обзора более существенным, нежели справочное перечисление имен с бирками наименований «социал-демократическое», «социал-либеральное» и прочее. Сам Бузгалин А.В. тяготеет к постсоветской школе «критического марксизма». Разумеется, само по себе утверждение по поводу собственной критичности, являясь самоаттестацией, стоит немного. Это только декларация о благих намерениях, которые мы слышим отовсюду, но вся проблема в их реализации. Ровно то же можно сказать и о декларируемой собственной же недогматичности, с попутным обозначением советской традиции марксизма-ленинизма «догматическим советским марксизмом». Вспомним, что всякого рода «критиков» Маркса за последние полторы сотни лет было изрядно. О степени искомой «недогматичности» очередной критической волны говорит сам Бузгалин: «Одни из нас будут тяготеть к теоретическим работам В. Ульянова-Ленина, другие - Н. Бухарина, третьи - Л. Троцкого» [там же, с. 10]. В этой подборке хорошо проявилось ахроническое качество постсовременности, когда зигзаг истории возвращает общественную мысль к мумифицированным именам (второе и третье в перечне), демонстрируя её эвристическую слабость. Столь же туманна и неясна и предполагаемая методология: «Если начать с методологии, то одни из нас (в частности, автор этого текста, Л. Булавка, Б. Славин) отчетливо делают акцент на диалектике, другие не забывают и о некотором позитивном вкладе постмодернизма, третьи не акцентируют своих методологических пристрастий, тяготея к позитивизму» [там же, с. 12]. Но как диалектика никоим образом не может быть методологией (в научном смысле), поскольку она не есть инструктивный формуляр о последовательности выполняемых действий[1], так и сложно увидеть «позитивный вклад постмодернизма» вкупе с позитивизмом относительно методов, применимых для общественной мысли, ищущей истины. Постмодерн эти методы вообще отрицает, более того, ведёт борьбу против рациональности и логоцентричности как таковых, отрицает само наличие закономерностей в историческом процессе. Позитивистские суждения базируются на содержательно бедных посылках и отрабатывают специфику проведения формализованной логической схематики, оставляющей исследователя на стадии манипуляции чистыми абстракциями.
Относительно подобного многообразия позиций есть точно диагностирующее высказывание Гегеля: «Точка зрения образованности, выражающаяся в таких формальных подходах, дает возможность без конца ставить остроумные вопросы, излагать взгляды, свидетельствующие об учености, делать поразительные сравнения, высказывать соображения, кажущиеся глубокими, и заниматься декламацией, которая может быть тем более блестящей, чем она неопределеннее, и которую тем легче можно постоянно подновлять и видоизменять, чем менее возможным оказывается достигнуть таким образом важных результатов и дойти до чего-либо прочного и разумного» [8].
Третья и четвертая компоненты исторического развертывания марксистской традиции обозначают ленинский этап и, условно говоря, советско-сталинский. Один и другой суть творческая разработка идейного багажа марксистской мысли в контексте непосредственного превращения теории в реальную практику государственного и общественного строительства. В результате появляется полноценный симбиоз теории и практики, действующий вариант глобального идеологического и духовного проекта ХХ века, оказавший колоссальное влияние на планетарное цивилизационное развитие.
Внутренний опыт основоположников, как и общий революционно-гуманистический посыл к моменту выхода в свет «Краткого курса истории ВКП (б)» (1938 г.) еще не угас окончательно в рутине повседневных дел. Однако для очень многих нынешних направлений марксистской мысли (или примкнувших к ней) считается чуть ли не хорошим тоном демонстрировать пренебрежительно-издевательское отношение и к советскому периоду вообще, и, в особенности, к пункту 2 главы IV упомянутого «Курса…» под названием «О диалектическом и историческом материализме». Такое положение видится как результат теоретической и историко-культурной близорукости и специфической политико-экзистенциальной незрелости высказывающегося субъекта. К какому бы из бесчисленных направлений марксизма он себя ни относил, в глубине его сердца он сроднён с антисоветизмом, антикоммунизмом и прочими разновидностями буржуазно-либеральных взглядов. Действительно, в его научном лексиконе мы слышим давно разоблаченные либеральные мемы относительно репрессий, сталинского тоталитаризма и ГУЛАГа. Между тем, не следует становиться в позу теоретического высокомерия и всезнайства в условиях собственного неотработанного методологизма и беспутствующего нарративного сочинительства, но попытаться увидеть и признать небывалые масштабы исторической деятельности советского народа. А в соответствии с этим и её духовно-идеологическое обеспечение. Не может практика строительства нового общества осуществляться в рамках вульгарных и примитивно-мифологических представлений. И только после выправления ценностных оснований возможно со-путствующее делу освобождения народов познавательно-практическое движение такого качества, которое обеспечит и методологическую зоркость ученого, и его духовное горение, и достойную гражданскую позицию. Этому способствует, в частности, выработка строгой, понятийно выверенной терминологии, аналитически проведенное вычищение загрязняющих либеральных вкраплений, и, безусловно, и в первую очередь, - постановка методологии социально-исторических исследований на твердый фундамент истинностно раскрытой онтологии родовой сущностной заданности человеческого бытия.
Дух исторического героизма после 60-х годов прошлого века начал заметно и с ускорением сдавать свои позиции. Но тут дело, разумеется, не в марксизме, а в современниках, растерявших качество исторической субъектности и переставших быть творцами. Творчество требует усилий и ответственности, оно далеко от стяжательства, его свобода может быть обременительной. В противоположность творцу потребитель приземлен и устойчив, его смыслы очерчены весьма внятно, ответственность он не несёт и беспредметная свобода его не интересует, - она ведь не имеет товарного вида.
Одна из важнейших задач строительства коммунизма, воспитание нового человека, не осуществилась. Сегодняшние «критики» должны понимать, что их дело критики и развенчания «идолов» пройдет только тогда, когда они проведут не только сугубо формальный разбор наследия Маркса, Ленина, Сталина, выхватывая отдельные дефиниции и произвольно акцентируя соответствующую тематику, а предложат целостный конструктивно-гуманистический проект будущего, логически и смысловым образом увязанный с предшествующей традицией и культурой. В этом случае указанная задача имеет шансы быть решенной более успешно, а совокупный субъект исторического действия сумеет в новых условиях политического, экономического и экзистенциального отчуждения и господства расчеловечивающих отношений выйти на уяснение собственных сущностных сил как недетерминированной и безусловной целевой мотивации своих свободных действий.
[1] В качестве поясняющего примера можно привести слова Маркса: "Мой диалектический метод в основе своей не только отличен от гегелевского, но является его прямой противоположностью. Для Гегеля процесс мышления, который он под названием идеи превращает даже в самостоятельный субъект, есть демиург (творец) действительного, которое составляет лишь его внешнее проявление. Для меня, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней" [7, с. 21].
Библиография
марксистский ревизионистский оппортунистический учение
1.Саттон Э. Власть доллара. М.: «ФЭРИ-В», 2002. 97 с.
2.Катасонов В. Ю. Капитализм. История и идеология «денежной цивилизации» / Науч. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2013. 1072 с.
3.Момджян К.Х. Рефлективные парадигмы в социальной теории Маркса // К. Маркс и современная наука. Сб. материалов науч. конф. к 180-летию со дня рождения К. Маркса. М., 1999. С. 89-101.
4.Ленин В.И. Рецензия Н. А. Рубакин. Среди книг, том II (изд-тво «Наука») // ПСС, т. 25. URL: https://fictionbook.ru/author/vladimir_lenin_ulyanov/polnoe_sobranie_sochineniyi_tom_25_mart_iyul_1914/read_online.html?page=0