Материал: Гоголевский текст Бориса Зайцева (80

«Мертвыми душами», читанными, к счастью, «летом, на вакациях». Гимназическое восприятие Гоголя не окрашено любовью и не свободно, т.е., лишено тех необходимых спутников, без которых невозможно непосредственное впечатление и радость от встречи с искусством. В полном соответствии с гимназической программой, Гоголь воспринимается как основатель русского реализма и творец отечественного романа, художественный предшественник Толстого. В студенческие годы Гоголь окончательно переходит в разряд «классиков», произведения которых принято считать великими, но не хочется перечитывать.

Новое прочтение Гоголя и новое понимание его обусловлены («вдохновлены»)

эпохой символизма с ее обостренным интересом к слову и к внутреннему миру писателя.

Увиденный с этой точки зрения, Гоголь поворачивается совершенно новой стороной – «стилистической, музыкальной и лирико-философской». Кроме того, второе прочтение объясняется и сугубо профессиональным интересом: начинающий писатель должен изучать Гоголя «лабораторно», учась у него тому, «как должен над словом работать художник». Наконец, возникает желание «проникнуть за ограду Гоголя

канонизированного и школьного, кончающегося первым томом «Мертвых душ»» (Т. 9. С. 134, 136; курсив автора): впервые читаются «Выбранные места из переписки с друзьями»,

критические статьи, письма. И все же это – период «только эстетического» отношения к Гоголю, без обращения к его духовной жизни; соответственно, Гоголь все еще предстает в классических, хотя уже и не школьных, очертаниях; расширенных, но, тем не менее,

сугубо литературных. Разумеется, не реалистом и основателем русского романа и не юмористом-сатириком, а скорее «писателем фантастическим, населявшим действительность своими чудищами» (Т. 9. С. 135; курсив автора).

Это общее ощущение Гоголя сохраняется надолго и начинает претерпевать изменения лишь при третьем обращении к нему, после гибели «той России, что породила Гоголя»; в изгнании, ощущая свое одиночество и мысленно возвращаясь «к вечному и духовному в России», Зайцев вновь – в третий раз – открывает для себя Гоголя (там же;

курсив автора).

Прежде всего, еще раз корректируется корпус значимых гоголевских текстов, «поверенных» временем и экзистенциальной катастрофой. Из малороссийского цикла выдерживают испытание «Старосветские помещики», «Вий», «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»; более того, с детства знакомые тексты предстают новой стороной: впервые словно «прорастает» из текста «образ скуки, ничтожества, глубокой горести от жалкого вида жизни». Из петербургских повестей –

«Нос» и «Портрет»; что же до «прославленной» «Шинели», она представляется в

6

«гуманитарной» своей части слащавой, а в фантастической не весьма убедительной» (Т. 9.

С. 136, 137).

Итогом всей жизни Гоголя-художника на этот раз предстают «Ревизор» и «Мертвые души», составляющие «третий и высший круг гоголевского писания художнического» («одна комедия и начало некоего большого произведения»). Понять и по достоинству оценить этот итог невозможно без обращения к трагедии Гоголя-человека: «Чтобы дать его образ, надо написать его жизнь – постараться пройти за ним внешний и внутренний его путь». Соответственно расширяется «круг проникновения в Гоголя»: вновь появляются «Переписка с друзьями», эпистолярия, и впервые – «Авторская исповедь» и «раньше совсем незамеченные» «Размышления о Божественной литургии»

(Т. 9. С. 144, 138. 139).

Развернутые в обеих статьях размышления Зайцева о Гоголе-художнике и человеке представляют собой явную перекличку-полемику с известными текстами Брюсова и Мережковского. «Символизм понял Гоголя несколько по-новому, это бесспорно. Но сейчас есть и некое внутреннее противление этому пониманию. Гоголь и черт! Остро, но схематично. А не из схем состоит человек. И вовсе не обязательно похож Гоголь на какого-то нетопыря Пречистенского бульвара. /…/ Символисты /…/ не пытались жизненное в нем восчувствовать. Не выудишь из Валерия Брюсова, что Гоголь любил детей /…/ с ямщиками, слугами острил и хохотал напропалую /…/ играл в шашки с купцами в торговых рядах /…/ смиренно беседовал со старцами /…/ любил бедных,

нищих». «Нельзя упрощать, как делали наши символисты (впервые, однако, правильно подошедшие к Гоголю) – нельзя говорить только: «Гоголь и черт». Был ведь «Гоголь и Бог». К Богу влекся не только христианин в Гоголе, но и художник» (Т. 9. С. 145, 305; курсив автора).

По мнению Зайцева, «дары и свойства разнообразные, иногда противоречивые» определили путь Гоголя в искусстве – но они же явились причиной его художнической и человеческой трагедии: способность видеть смешное, убогое, безобразное и ощущать их

«как родное»6; волшебный изобразительный дар, обусловивший всю удавшуюся, видимую часть его писаний; «страх Божий», доходящий «до болезненного, чувство великой ответственности за свою жизнь, ощущение полученного задания, которое надо выполнить»; наконец, «дар прекрасный, но не дающий покоя: стремление стать лучше» (Т. 9. С. 139; курсив автора)7. Путь Гоголя есть путь от «чистой поэзии» раннего периода

6«Он первый во времени русский писатель с подпольем» (С. 139).

7В этом Зайцев усматривает близость Гоголя и Жуковского, см., напр., о Жуковском: «И на самое звание писателя взгляд соответственный: «Любить истинное и прекрасное, наслаждаясь ими, уметь их изображать,

стремиться к ним самому и силою красноречия увдекать за собою других – вот благородное назначение

7

через преодоление пошлости жизни и собственных «гадостей», «проветривание души» 8 к просветлению себя, созданию «из себя самого лучшего произведения»9 (Т. 9. С. 140;

курсив автора) в последнее десятилетие жизни, десятилетие второго тома «Мертвых душ», «Переписки», «Исповеди» и «Божественной литургии». Это десятилетие имело

«громаднейшие последствия» не только для Гоголя, но для всей русской литературы,

«свернув» ее с пушкинского пути10.

Однако Гоголю не удалось обрести искомой духовной гармонии. «Переписка», «книга героического духа», в то же время являет образец внутренней дисгармонии: «Рядом с крайним смирением, публичным покаянием крайняя гордыня. Рядом с истинно-

пророческим тоном некая заносчивость, сухое проповедничество. В ней тоска и восторг,

глубина и наивность, великая вера в человека и великое ощущение силы зла»11. Неуспех «Переписки» Зайцев объясняет «дьявольскими кознями».: «Если считать, что Гоголь боролся с дьяволом, то приходится допустить, что тут вечный его противник напустил тумана в глаза и навел марево даже на людей, казалось бы, обязанных Гоголя понять»

(Там же; курсив автора). Неудачу со вторым томом – тем, что Гоголь пытался применить свое новое душевное состояние к «произведению, зачатому совсем в другом воздухе – и отчасти даже другим человеком». Возможно, оставив прежние литературные формы и

«для нового своего духовного содержания» обратившись к новому писанию, не имеющему отношения к Чичиковым, но и свободному от дидактизма, Гоголь сумел бы обрести духовный покой. Весь «внутренний ритм», «все теперешние качества как писателя» Гоголя последних десяти лет жизни подходили не для того, чтобы «упорствовать» с «Мертвыми душами» и «оправданием» России, а, «может быть, для создания акафистов, религиозных гимнов, для житий святых или повестей, вдохновленных первохристианством» (Т. 9. С. 141, 143, 309; курсив автора) –

свидетельство этому Зайцев усматривает в «Размышлениях о Божественной литургии».

Но трагизм гоголевской судьбы «в плане земной жизни» в том и состоял, что ему уготовано было «все биться вокруг» «Мертвых душ», мучась тем, что они не удаются, и

писателя». Непременно стремиться самому к истинному и прекрасному! Задача роста, самовоспитания, самоусовершенствования. Путь в сущности религиозный. Зачаток линии Гоголя, не Пушкина» // Т. 5. С. 213.

8«Написав и пустив гулять по свету» Хлестакова и Чичикова, Гоголь «от них и освободился. Он изжил их и шел уже иным путем» (Т. 9. С. 142).

9«И сама жизнь его, и его судьба входят в его творение: он нечто написал самим собой» (Там же. С. 144; курсив автора).

10«Мертвые души» «задуманы как бы по плану «Божественной комедии» /…/: описание странствия через ад

в миры высшие. В самом намерении этом есть уже некое сверхискусство, не пушкинский аполлонизм, а дело жизни, служение людям в области морально -религиозной и собственное спасение – в очищении» (Т. 9.

С. 307).

11 Ср. ст. «Гоголь» о «Переписке», «где рядом с гордыней, учительством, наивностями (даже почти нелепостями), есть гениальное – между прочим, впервые в русской литературе прямо указано открытое вхождение в мир зла. /…/ «Бесы» Достоевского и страшная тьма современности в этой «Переписке» предчувствованы» (Т. 9. С. 308; курсив автора).

8

страшась, не написал ли он «чего-нибудь вредного», за что непременно придется дать ответ (с. 143)12. «Мертвые души», вершина искусства Гоголя, сделались одновременно и его могилой.

В отличие от Данте, замыслу которого Гоголь намеревался следовать, русскому писателю не удалось осуществить странствие по трем царствам: он не сумел создать ни

«Рая», ни даже «Чистилища». У Гоголя не было ни Вергилия, ни Беатриче: вместо разума и любви им двигал страх («Одно из слабейших мест Гоголя: страх, а должна бы быть – любовь» // Т. 9. С. 141), и, в полном одиночестве борясь «за свое совершенствование», он потерпел «явную неудачу» на «пути художническом». Он умер одиноким и как будто побежденным дьяволом, по Мережковскому13 («испепеленным», по Брюсову). Однако это поражение кажущееся – на самом деле, как глубоко убежден Зайцев, последние годы жизни Гоголя были подвигом, и Гоголь «подвижником входит в духовную нашу культуру», увенчанный терновым венцом – «высшим знамением великих жизней, пусть и кажущихся неудачными» (Т. 9. С. 144, 309).

12 Ср. ст. «Гоголь»: «Он выпустил в мир некие страшилища и несет за это ответ. Если не создаст светлого противовеса, то осужден»; «Неудача с «Мертвыми душами» все сильнее убеждала его, что он осужден и погибает» (С. 308, 309).

13 Ср. в исследовании «Гоголь и черт»: «Когда Гоголь, не умея о тделить святое от грешного в своем искусстве, в своей плоти, от всего отрекся, проклял все, сжег все, тогда вдруг почувствовал, что исполнил волю не Божью, совершил преступление, кощунство, которому нет имени, – похулил в святой плоти Дух Святой /…/ Борьба была окончена, совершилась «Страшная месть»: не-человек победил человека, посмеялся над тем, кто думал над ним посмеяться» // Мережковский Д.С. В тихом омуте. Статьи и исследования разных лет. М., 1991. С. 301 (курсив автора).

9