Карнавально-эротический текст. В каждом из трех избранных нами романов есть сексуальные сцены, сообщающие не о страстной любви, а об особой энергии - скорее разрушительной, чем созидающей. Гротеск, доходящий до цинизма, - востребованный стиль в построении эпизодов. Но для Ю. Козлова эрос не только форма отношений мужчины и женщины, но и стихия, которая задействована в историософском движении, в нарастающем кризисе государственности. Для того чтобы появилась почва для пришествия Антихриста, необходимо не только сожительство Августы с двумя сотрудниками высших эшелонов спецслужб («Колодец пророков»), но и своеобразное распутство общественной жизни, явное снижение, профанация самого архетипа государственной жизни. Так, в романе «sВОбоДА» чудовищная сексуальная энергия рассматривается как движущая сила русской истории: воплощая «низовую женскую мудрость, она может «переспать с Керенским или Горбачевым», но «замуж выходит только за сильных» - за Ленина или Сталина» [9].
Эротическая и карнавальная энергии связаны. Закон карнавала - амбивалентность, пространство, в котором возможны совмещения правды и обмана, верха и низа, внешнего добра и столь же внешнего зла. «Мир виртуальный (плетущие в блогах интеллектуальные муляжи фантомы… изощренные “вбросы” в сеть, влияющие на карьеры и политические решения… подмена живой жизни безразмерными мусорными дискуссиями, управляемыми такими же фантомами…) и реальный (толпы на площади, разного ранга чиновники с их обслугой, бизнес-публика, реликты советского времени вроде девяностолетнего бывшего зека-правозащитника или “красного попа” отца Дракония) естественным образом совмещаются, и перед читателем разыгрывается шоу, которое можно назвать сатирой с налетом фантастики, если бы оно не было так достоверно в мельчайших деталях. До последней фразы роман держит в напряжении, и ты принимаешь любое абсурдное сюжетное допущение автора, потому что абсурд в действительности современной России - норма», - считает Л. Лаврова, показывая специфику художественно изучаемого Ю. Козловым карнавала [5].
Религиозно-историософский, рационально-метафизический текст. Главная реальность в романах Ю. Козлова - крушение СССР и потенциальный распад России. Можно сказать, что все происходящее - формы рефлексии на указанные драмы. Многозначительные рассуждения и предельно рациональные суждения, намеки на мистическое присутствие и структурная организация метафизических начал, религиозные концепты и антропоцентризм характерны для этой рефлексии. Аббревиатура «ГБ» соединяет Господа Бога, Государственную безопасность и Государственную Библиотеку - оплот книжности, хранящей ответы на вопросы о будущем. Главные герои - разведчики и высокопоставленные служащие, думающие об Антихристе. Присутствие религиозного уровня в большинстве событий не приносят радости ни героям, ни автору. «Каждый раз, когда речь заходила о Боге, о вере, глаза отца становились яркими, лицо же бледнело, что являлось у него признаком глубочайшей тоски», - сказано об Илларионове-старшем в романе «Колодец пророков» [2].
Апокалипсис в ожидании и обсуждении - доминирующая тема в произведениях Ю. Козлова. «Написан один из лучших триллеров на тему пришествия Антихриста», - так оценивает «Колодец пророков» С. Митрофанов [6]. Как литературные, авторские апокалипсисы рассматривает романы Ю. Козлова («Почтовая рыба» и «sВОбоДА») А. В. Татаринов [9; 10]. «Рыбин и Библию читал как хрестоматию по государственному строительству. Ветхий Завет живописал титаническую борьбу Бога-отца за совершенное, а главное - справедливое общество. Новый Завет - титаническую борьбу Бога-сына за совершенного справедливого человека», - такова логика совмещения религиозного и государственного начал в художественном мире Ю. Козлова [3, с. 124].
Текст-прогноз / предостережение. «Общество давно утратило чувствительность к прогнозам. Оно не реагирует на них. Перманентное ожидание катастрофы, так можно охарактеризовать нынешнее состояние общества. Мы дышим этой катастрофой. Она в каждом мало-мальски талантливом произведении любого современного русского писателя. Но писать сегодня надо не о неизбежности катастрофы, а о том, что нужно сделать, чтобы ее избежать», - говорит Ю. Козлов в одной из немногих газетных бесед [8]. Футурологические аспекты его романов определяются не тем дискурсом, который присущ массовой литературе. Ю. Козлов пишет о состоянии государства, которое представлено и в кризисе структурной организации, и в непосредственно относящихся к нему героях. Они - как, например, Рыбин из «Почтовой рыбы» - могут грамотно рассуждать о близком духовно-социальном взрыве, своим поведением и состоянием сознания содействуя катастрофе, а не предотвращая ее. Автор не оптимист. Скорее, он пессимистически настроен по отношению к будущему, в котором апокипсические сценарии не способ внушить страх, а форма художественного отображения собственной уверенности. Так было у Ю. Козлова в конце 90-х («Колодец пророков»), подобная ситуация обнаружена нами и в 2013 («sВОбоДА»).
Указанной рациональной метафизичности соответствует и стиль повествования. Много комментариев повествователя, несомненно, близкого автору, ремарок, уточнений, скобок (особенно много скобок в «Колодце пророков»). Фабула подчас уступает место динамичному эссе, которое может быть приписано «закадровому» герою, стать «текстом в тексте». Встречается нарочитая грубость образов, опредметчивание внетелесных сущностей. «Москва была перегружена машинами, как голова бомжа вшами» [3, с. 181] перед читателем появляются «канализационная система необязательных связей» [Там же, с. 219] и «выгнувшийся, напоминающий ноготь великана, кусок сыра» [2].