Таким образом, показатели бедности измеряются не отсутствием крайней нужды или невозможностью удовлетворить элементарные социальные потребности, бедность выступает как ограниченность, как риск социального исключения, как самоограничение в рамках определенной территории или унифицированности жизненного существования. Поэтому для молодых людей перспективным представляется уход от бедности путем включения в повышенную социальную и территориальную мобильность, а также подкрепление уверенности в собственных силах, возможности строить сценарии будущего.
Если молодежные организационные структуры содержат возможность расширения жизненного кругозора, путешествий, общения с другими людьми, участие в образовательных программах, обеспечивающих качественное образование, можно сделать предположение о том, что интерес к социальной самоорганизации повышается. С другой стороны, утверждать, что из определения бедности исключаются лишения и нужда, не приходится, поскольку каждый четвертый молодой россиянин испытывает влияние рисков безработицы и снижения уровня жизни. По этим обстоятельствам очевидным является, что стремление молодежи занять достойное место в жизни связывается с высоким профессиональным положением, которое является вещью непрочной, зависящей от сохранения высокого качества работы, а не заслуг, какими бы превосходными они ни были [5, с.301].
Отмеченный американскими социологами разрыв между социальным и биологическим возрастами молодежи только оттеняет это явление, поскольку среди молодых людей по социально-возрастным и социально-профессиональным обстоятельствам только «избранные» могут претендовать на статус высокообеспеченного профессионала, модальными параметрами обладает реализация формулы «жить как все». В этом контексте молодежь нацелена на профессии, которые, хотя и не гарантируют избавление от бедности, но создают возможности удовлетворения текущих потребностей.
Источником напряжения в российском обществе являются чрезмерные социальные неравенства. Постоянный разрыв между ожиданиями молодежи, ее социальными экспектациями и возможностью реализации, можно охарактеризовать классической аномией по Р. Мертону. Но специфика российской ситуации состоит в том, что возрастание стратегии социального риска не сопровождается массовыми протестными настроениями молодежи. В большей степени бедность снижает доступность образовательных услуг для имущей молодежи, казалось бы, предполагает наличие определенного уровня сплоченности, солидарности молодежи [6, с. 127]. Но, как признают сами авторы, деятельностные формы риска определяются степенью не только индивидуальной, но и институциональной рефлексивности, то есть способности активного пересмотра социальной реальности.
Главное, что бедность может создать помехи конструированию адекватной формы социальной реальности и вызывать не только разочарования, но и неспособность выполнять базисные социальные обязательства. Эта тенденция прослеживается не только на социальном макроуровне (неучастие молодежи в реализации основных гражданских обязанностей), но и по отношению к родным и близким, где распространяется социально-девиантные межпоколенческие отношения или жестокость в молодежной среде.
Необходимо отметить, что бедность, если определять ее как неспособность поддерживать жизнедеятельность на социально приемлемом уровне, может порождать как возможности повышения социального ресурса (пополнения знаний, квалификации, переквалификации, приобретения достиженческих навыков) [1, с.68], так и способствовать тенденции ухода в социальное гетто, выстраивание параллельных социальных стратегий, ведущих к социально девиантной карьере. Показательно и то, что среди бедной молодежи доля полагающих, что причиной бедности является плохое образование и низкая квалификация, составляет только 21 % [1, стр.69]. Однако, очевиден рост и числа тех, кто полагает, что причины бедности в самом обществе, в разрыве между бедными и богатыми.
Констатация данной позиции и нежелание включиться в самоорганизацию, чтобы защищать свои интересы, приводят к тому, что возрастает влияние социальных девиаций, стремление отомстить миру, обрушиться на богатых. Характерно, что объектами таких нападок являются, скорее, не элитные слои общества, которые недоступны для молодежи и ведут замкнутый экстерриториальный образ жизни, а среднеобеспеченные горожане. Тому свидетельством является небезопасность проведения отпусков в некоторых регионах России (республика Алтай, Тува, Хакасия, Волгоградская область), где местная молодежь, стремясь показать превосходство и выместить раздражение и ненависть к окружающему миру, занимается элементарным грабежом или рэкетом по отношению к приезжим. Хуже того, наблюдается рост немотивированного насилия.
Можно говорить о том, что бедность деформирует отношение к социальной самоорганизации, усиливает тенденцию социального исключения. С другой стороны, есть основания полагать, что развитие социальной самоорганизации не успевает за масштабами и характером бедности молодежи. Ориентированные на средние слои молодежи, формы самоорганизации дискриминируют или исключают из поля зрения неработающую молодежь, тех, кто включен в систему постоянного социального риска, для которой девиантная карьера является адекватной формой восприятия мира.
Российские реалии характеризуются тем, что представительная часть молодежи остается социально безучастной, то есть к самоорганизации склонны либо группы интересов, либо группы социального риска, работающие на уровне неформальных структур. Показательно, что бедность, воспринимаемая на уровне индивидуализации ее причин или сочувствия, не создает прочной основы для того, чтобы бороться и преодолевать ее совместными усилиями. Дело в том, что положение видится с точки, если эта проблема станет не уделом отдельных одиночек или ожиданием реализации опекунской роли государства.
Немаловажное значение обретает то, чтобы борьба с бедностью признавалась молодежью как собственная молодежная проблема и оценивалась с позиции активного вмешательства. В этом смысле признание бедности может стать позитивным стимулом, определяющим перемещение активности молодежи с оказания помощи в экстремальных ситуациях или правозащитной деятельности в русло работы с социально депривированными слоями молодежи с целью расширить ее доступ к образовательным, профессиональным и информационным ресурсам.
молодежь социальный бедность экономический
Литература
1. Бедность и неравенства в современной России: десять лет спустя. Аналитический доклад. М., 2013. 167 с.
2. Чупров В.И., Зубок Ю.А., Романович Н.А. Отношение к социальной реальности в российском обществе: социокультурный механизм формирования и воспроизводства. М.: Норма-Инфра. М, 2014. 352 с.
3. Горшков М. К., Шереги Ф. Э. Молодежь России: социологический портрет. М.: ЦСПиМ, 2010. 592 с.
4. Россия реформирующаяся. Вып. 11: Ежегодник / отв. ред. М.К. Горшков. М.: Новый хронограф, 2012. 480 с.
5. Американская социология: перспективы, проблемы, методы. М.: Прогресс, 1972. 392 с.
6. Чупров В.И., Зубок Ю.А. Социальная регуляция в условиях неопределенности. Теоретические и прикладные проблемы в исследовании молодежи. М.: Academia, 2008. 272 с.
References
1. [Poverty and inequality in modern Russia: ten years later]. Analytical Report. M., 2013. 167 p.
2. V.I. Tchouprov, Y.A. Zubok, N.A. Romanovich. [Attitude to the social reality in Russian society: a sociocultural mechanism of formation and reproduction]. M.: Norma-Infra-M, 2014. 352 p.
3. M.K. Gorshkov, F.E. Sheregi [Youth of Russia: Sociological portrait]. M. SFC, 2010, 592 p.
4. [Reforming Russia]. Vol. 11: Annals / Exec. Ed. M.K. Gorshkov. M: The new chronograph, 2012. 480 p.
5. [American sociology: perspectives, problems, methods]. M.: Progress, 1972. 392 p.
6. V.I. Tchouprov, Y.A. Zubok. [Social regulation in conditions of uncertainty. Theoretical and applied problems in the study of youth.]. M.: Academia, 2008. 272 p.