Университета произносят со слезами живейшей благодарности. Незабвенное имя для сердец благородных! Оно напоминает отечеству все гражданские добродетели.
"Все то, что способствует к доставлению вкусу более тонкости и разборчивости, - прибавляет сочинитель в статье о "Забавах воображения", из которой я выписываю сии строки, - все то, что приводит
всовершенство чувствования красоты в искусствах и письменах, отводит нас в то же самое время от грубых излишеств страстей, от неистовых воспалений гнева, жестокости, корыстолюбия и прочих подлых наслаждений. Кто восхищается красотами поэмы или расположением картины, не в состоянии полагать благополучия в несчастии других, в шумных сборищах беспутства или в искании подлой корысти. Нежное сердце и просвещенный разум услаждаются возвышенными чувствованиями дружбы, великодушия и благотворительности". - Давно сказано было, что слог есть зеркало души, и относительно к нашему автору это совершенно справедливо. Слог его можно уподобить слогу Фенелона. Та же чистота и точность выражений, стройность мыслей; то же сердечное, убедительное красноречие. Образованный в училище древних, его слог сохранил на себе их печать неизгладимую: простоту, важность и приличие.
Я не сделаю ни одного замечания на погрешности. Пускай другие ищут ошибок грамматических, галлицизмов и пр.
Мы предоставим себе сладостное удовольствие хвалить то, что достойно похвал и самой разборчивой критики, которая в словесности нашей более приносит пользы, указывая на красоты, нежели порицая недостатки ядовитым пером своим - и часто несправедливым.
Вам известно, милостивый государь, что я многим обязан покойному автору; но благодарность меня не ослепляет. Я опирался на суд людей просвещенных, знатоков в нашей словесности, отдавая должную справедливость тому, что заслуживает похвалы; и назову себя совершенно счастливым, если мог быть хотя слабым, но верным отголоском их мыслей и суждений о том человеке, которого память будет мне драгоценна до поздних дней жизни и украсит их горестным и вместе сладким воспоминанием протекшего!
Долгом поставляю упомянуть здесь о стихотворных его произведениях. Многие из них напечатаны были без имени сочинителя в разных журналах и
впоследний раз в "Собрании русских стихотворений", изданных г. Жуковским, который взял на себя труд, пересмотрев несколько рукописей автора, приготовить их для печати, особенно то, что не входило в план книги, изданной в Москве в 1810 году. Конечно, любители словесности ожидают с нетерпением третьей части сочинений г. Муравьева, которая будет состоять из его стихотворений. Желательно, милостивый государь, чтобы вы сделали несколько замечаний на жизнь автора: она любопытна не только для любителя словесности, но и для каждого друга добродетели. Истинному патриоту приятно узнать некоторые обстоятельства жизни гражданина, принесшего пользу отечеству беспрерывными трудами и пером своим: мы будем помнить сынов России, прославивших отечество на поле брани; история вписывает уже имена их в свои скрижали; но должны ли мы забывать и тех сограждан, которые, упот-ребя всю жизнь свою для пользы нашей, отличились гражданскими добродетелями и редкими талантами? - Древние, чувствительные ко всему прекрасному, ко всему полезному, имели два венца: один для воина, другой для гражданина. Плутарх, описывая жизнь великих полководцев, царей и законодателей, поместил между ими Гезиода и Пиндара. Мы желаем от всей души, чтобы вы исполнили надежду нашу. Замечания ваши на жизнь г. Муравьева могут служить предисловием к третьей части полного собрания его сочинений.
Стихотворения г. Муравьева, без сомнения, будут стоять наряду с лучшими его произведениями в прозе. В них то же достоинство: философия, которой источник чувствительное и доброе сердце; выбор мыслей, образованных прилежным чтением древних; стройность и чистота слога. Вот несколько
примеров из послания к покойному И. П. Тургеневу, достойному приятелю автора, которого он любил и уважал от самой юности. Наклонности и страсти друзей были одинаковы: добродетель и пламенная любовь к музам. Они запечатлели их священный союз, который могла разрушить единая смерть. Посмотрим, как автор, описывая в своем послании деятельного мудреца, доброго отца семейства, истинного патриота, любителя порядка и счастия ближних, описывает себя и друга своего:
Любовью истины, любовью красоты Исполнен дух его, украшены мечты.
Искусства! вас к себе он в помощь призывает; От зависти себя он в вашу сень скрывает; Без гордости велик и важен без чинов, На пользу общую всегда, везде готов; Он свято чтит родство священные союзы;
И чтоб свободным быть, приемлет легки узы; Внимательный супруг и счастливый отец, Он властью облечен по выбору сердец. -
Счастлив, кто может быть семейства благодетель! Что нужды, дом тому иль целый мир свидетель! Таков Эмилий был, равно достоин хвал, Как жил в семье своей иль как при Каннах пал.
Прекрасное начертание добродетельного и деятельного мудреца! Прекрасный и счастливый пример! Далее продолжает поэт:
Служить отечеству - верховный душ обет. Наш долг - туда спешить, куда оно зовет. Но если, в множестве ревнителей ко славе, Мне должно уступить, - ужели буду вправе Пренебреженною заслугой досаждать?
Мне только что - служить; отчизне - награждать. Из трехсот праздных мест спартанского совета Народ ни на одно не избрал Педарета.
- Хвала богам, - сказал, народа не виня, - Есть триста человек достойнее меня.
Здесь каждая мысль может служить правилом честному гражданину. И какая утешительная мудрость! Какое сладостное излияние чистой и праведной души! Скажем более с одним из лучших наших писателей: счастлив тот, кто мог жить, как писал, и писать, как жил!
Полезным можно быть, не бывши знаменитым; Сретают счастие и по тропинкам скрытым. Сей старец, коего Вергилий воспевал, Что близ Тарента мак и розы поливал,
Ив поздню ночь под кров склонялся домашний, Столы отягощал некупленными брашны; Он счастье в хижине, конечно, находил
Ипышных богачей душой превосходил!
Тот истинно свободен, куда бы он ни был брошен фортуною, куда бы он ни был поставлен людьми, управлять ими или повиноваться, сиять в венце или скрывать себя в пустыне, - тот истинно счастлив, говорит наш поэт вслед за Горацием,
Кто счастья в крайностях всегда с собою сходен;
Всиянии не горд, в упадке не уныл,
Всамом себе свое величие сокрыл
Владыка чувств своих, их бури усмиряет И скуку жития ученьем услаждает.
В другом послании, в котором автор более предается игре своего воображения, мы находим блестящее изображение Вольтера,
Сего чудесного, столетнего шалбера, По превосходству мудреца, Который говорил прекрасными стихами,
Ккоторому стихи в уста входили сами...
В его приветствиях не виден труд певца - Учтивость тонкого маркиза!
Заметьте, что маркиз не мог воспеть бы Гиза, Не мог бы начертать шестидесяти лет В Китае страшного Чингиза; Потом унизить свой трагический полет В маркизе де Вильет,
И во власах седых бренчать еще на лире Младые шалости иль растворять в сатире Свой лицемерный слог; Иль философствовать с величеством о мире,
О мироздателе: - Вольтер все это мог!
И славну старость вел он с завистью у ног Превыше хвал и порицаний.
В Париже сколько восклицаний, Когда явился он к принятию венца! Великие умы, красавицы, вельможи,
Придворных легкий рой из королевской ложи, Плескали долго в честь бессмертного творца! За ними вся толпа плескала без конца! - Такой-то нравится нам в обществе творец, Который изжил бы во свете лета юны И сделался мудрец Волненьями фортуны,
Открывшими ему излучины сердец.
Кнесчастию, говорит поэт, трудно быть светским человеком и писателем. Одно вредит другому:
Условья общества для мыслящего - цепи!
А тот, кто в обществе свой выдержал искус, Зевает в обхожденье муз.
В науке нравиться учу я основанья; Но, старый ученик, не знаю ни аза,
Ине задремлется со мной лоза, Которой общество чинит увещеванья. Меж тем замедлены успехи дарованья, Что льстился в юности иметь. Замедлены?.. Я выражаюсь мало! - Их уничтожено в душе моей начало; Прелестна лень поставила мне сеть, Из коей я не выду.
Не быв Ринальдом, я нашел свою Армиду
Ив лени сладостной забыл искусство петь. Поэтом трудно быть, а легче офицером, - С Доратом я успел сравниться в том, Что он, как я, был мушкетером.
Часто в стихах нашего поэта видна сладкая задумчивость, истинный
признак чувствительной и нежной души; часто, подобно Тибуллу и Горацию, сожалеет он об утрате юности, об утрате пламенных восторгов любви и беспредельных желаний юного сердца, исполненного жизни и силы. В стихотворении под названием "Муза", обращаясь к тайной подруге души своей, он делает ей нежные упреки:
Ты утро дней моих прилежно посещала: Почто ж печальная распространилась мгла,
Иясный полдень мой покрыла черной тенью? Иль лавров по следам твоим не соберу,
Ив песнях не прейду к другому поколенью. Или я весь умру?
Нет, мы надеемся, что сердце человеческое бессмертно. Все пламенные отпечатки его, в счастливых стихах поэта, побеждают и самое время. Музы сохранят в своей памяти песни своего любимца, и имя его перейдет к другому поколению с именами, с священными именами мужей добродетельных. Музы, взирая на преждевременную его могилу, восклицают с поэтом Мантуи:
Manibus date lilia plenis:
Purpureos spargam Mores! () (Дайте лилий и пурпурных цветов, // Чтоб осыпать щедрой рукой! (лат.))
С. Петербург, 1814 года