В предложении В лесу зато тепло и тихо автор обозначает пространственный ориентир, и мы мысленно представляем себя в замкнутом пространстве. Здесь березы -- это полноправные обитатели леса, а главный герой Ванька вместе со своей матерью -- всего лишь пришельцы, оказавшиеся в другом, таинственном мире. Береза наделяется всем спектром, имеющихся у человека характеристик: внешний облик (стройные), способность совершать физические движения и действия, характерные для человека (обступать, вздрагивать, ждать), передавать эмоции посредством звуков (охать). Семья, оставшаяся без кормильца, вызывает чувство сострадания у всех участников коммуникативной ситуации -- автора, читателя и берез. Так, березы при всем своем внешнем величии и силе (крепкое тело, упругий ствол) остаются «кроткими», «покорными в ожидании своей участи», любая готова «пожертвовать собой»: обогреть вечером дом мальчика. Таким образом, приведенные метафорические контексты репрезентируют слияние символического, традиционного для русской культуры образа березы «молодость, радость, верность, невеста, жена, женщина, девушка» с образом, представляющим сферу духовных ценностей (милосердие, сострадание, любовь к человеку, земле, родине).
Шукшин в рассказах о собственном детстве погружает читателя в сказочное, таинственное царство природы, поскольку ребенок познает и объясняет для себя существование окружающего мира и его красоту через образ чуда. Воображение, мир грез и фантазий формирует у ребенка определённые способы психологической защиты, нужные ему для взаимодействия с внешним миром.
Приведем фрагмент принадлежащего герою внутреннего монолога, который сливается с авторской мыслью. Описание природы строится как спонтанная визуализация, посредством чего провоцируется конфликт между чувственной и логической составляющими восприятия у читателя: Степь. В травах стоит несмолкаемая трескотня: тысячи маленьких неутомимых кузнецов бьют и бьют крохотными молоточками в звонкие наковаленки, а сверху, из жаркой синевы, льются витые серебряные ниточки... Наверное, эти-то тоненькие ниточки и куют на своих наковаленках маленькие кузнецы и развешивают сверкающими паутинками по траве. Рано утром, когда встает солнце, на ниточки эти, протянутые от травинки к травинке, кто-то нанизывает изумрудный бисер -- зеленое платье степи блестит тогда дорогими нарядами [Шукшин, 2009, c. 452]. Степные пейзажи могут казаться однообразными, скучными, но они никогда не были такими для Шукшина, его героев и читателей. Приведенный метафорический дискурс вовлекает нас в особый мир, в котором совершается неведомое таинство, спрятанное от человеческого взора: идет приготовление нарядного платья для красавицы-степи.
Аналогичным образом автор воссоздает в воображении читателя панораму небесного пространства в рассказе «Жатва». А вокруг тепло и ясно; кто-то высоко-высоко золотыми гвоздями пришил к небу голубое полотно, и сквозь него сквозит, льется нескончаемым потоком чистый, голубовато-белый легкий свет [Шукшин, 2009, c. 476]. Повествуется о событиях лета 1942 года, главному герою Ивану Попову 13 лет. Читатель может составить представление о тяжелом детстве самого писателя, о том, как в войну дети привлекались к выполнению тяжелых полевых работ. Когда заканчивается трудовой день, главный герой засыпает, и здесь в описании голос автора начинает звучать открыто (см. приведенный фрагмент о небе). Погружаясь в воспоминания о детстве, Шукшин почти цитирует известные каждому ребенку строки: Вот была потом забота -- // За луной нырять в болото // И гвоздями к небесам приколачивать! [Чуковский, 2007, c. 42].
Ирреальный, сказочный характер авторского дискурса продиктован спонтанным подсознательным желанием автора изменить прошлое, восполнить некий пробел в своем непростом детстве, «рано переставшем быть детством». метафора лингвистический художественный текст
Приведенные метафорические контексты характеризуются неисчерпаемой многозначностью своего содержания. Их антропоморфная направленность подтверждается наличием слов и словосочетаний с семантикой трудовой деятельности человека: кузнеца (бить молотком, ковать на наковальне, гвозди), мастера по бисероплетению (нанизывать бисер), швеи / портного (пришивать полотно, нитки, платье), ювелира (серебряные ниточки, золотые гвозди). В примерах фигурируют неопределенное местоимение кто-то, вводное слово наверное (дискурсивный маркер, отражающий «зону контакта» автора с читателем), которые передают неуверенность в суждениях ребенка, усиливая эффект загадочности и таинственности мира природы согласно авторской интенции. Общий смысл рассмотренных пейзажных зарисовок может быть актуализирован посредством метафорического словосочетания творение рук природы.
Метафорический пласт, обладающий антропоморфной семантикой, в «детских» рассказах В.М. Шукшина представляет собой весьма ценный исследовательский материал.
Во-первых, ассоциативное сопоставление природных объектов и явлений с человеком служит основой для появления уникальных метафорических вариаций, которые отражают специфику авторского мышления и миромоделирования. Неоднородность авторского дискурса, в котором чередуются точки зрения «взрослый» и «ребенок», преобразуется в единую художественную концепцию восприятия окружающего мира, формируемого совокупностью фантазийного детского мироощущения и аутентичного реальности мировосприятия взрослого человека.
Во-вторых, возможность рассмотрения антропоморфной метафоры сквозь призму диалогических отношений позволяет заключить, что такая метафора активизирует заложенные, закодированные автором, установки, реализованные посредством дискурсивных маркеров, лирических тактик. Активируя в сознании реципиента / читателя нестандартные, ирреальные образы, основывающиеся на отождествлении природы с человеком, антропоморфная метафора обладает способностью «погружать» тандем «автор -- читатель» в единое семантическое пространство.
В-третьих, функционируя в художественном дискурсе антропоморфная метафора может являться ключом к ментальному реконструированию социокультурной действительности, в которой жил автор.
Сказанное позволяет заключить, что антропоморфная метафора в рассказах В.М. Шукшина о детстве контекстуально зависима, то есть контекст, в самом широком смысле, обусловливает использование метафор и влияет на восприятие заложенной автором программы их интерпретации.
Источники
1. Ладонщиков Г. А. Солнце землю радует / Г. А. Ладонщиков. -- Москва: Малыш, 1989. -- С. 56.
2. Чуковский К. И. Сказки, стихи, песенки: для чтения родителями детям / К. И. Чуковский. -- Москва: Астрель, АСТ, 2007. -- С. 42.
3. Шукшин В. М. Светлые души: рассказы / В. М. Шукшин. -- Москва: Прозаик, 2009. -- 512 с.
4. Шукшин В. М. Собрание сочинений: в 6-ти книгах / В. М. Шукшин. -- Москва: Надежда-1, 1998. -- Книга третья: Странные люди. -- 528 с.
Литература
1. Бёдекер Х. Э. Отражение исторической семантики в исторической культурологии / Х. Э. Бёдекер // История понятий, история дискурса, история менталитета: сборник статей под редакцией Х. Э. Бёдекера; пер. с нем. -- Москва: Новое литературное обозрение, 2010. -- С. 5--21.
2. Воробьева О.П. Лингвистические аспекты адресованности художественного текста: одноязычная и межъязыковая коммуникация: автореферат диссертации… доктора филологических наук / О. П. Воробьева. -- Москва, 1993. -- 38 с.
3. Гажева И. Д. Динамические метафорические модели в художественном дискурсе младосимволистов (на материале «Симфоний» Андрея Белого) [Электронный ресурс] / И. Д. Гажева.
4. Дейк ван Т. А. Язык. Познание. Коммуникация / Т. А. ван Дейк // Сборник работ Т. А. ван Дейк: составление В. В. Петрова; пер. с англ. яз.; под ред. В. И. Герасимова; вступ. ст. Ю. Н. Караулова, В. В. Петрова. -- Москва: Прогресс, 1989. -- 310 с.
5. Кон И. С. Ребенок и общество: (Историко-этнографическая перспектива) / И. С. Кон. -- Москва: Главная редакция восточной литературы изд-ва Наука, 1988. -- 270 с.
6. Кубрякова Е. С. Эволюция лингвистических идей во второй половине ХХ века (опыт парадигмального анализа) / Е. С. Кубрякова // Язык и наука конца ХХ века. -- Москва: Рос. гуманит. ун-т, 1995. -- С. 144-- 238.
7. Лакофф Дж. Метафоры, которыми мы живем / Дж. Лакофф, М. Джонсон; пер. с англ.; под редакцией и с предисл. А. Н. Баранова. -- Москва: Едиториал УРСС, 2004. -- 256 с.
8. Маругина Н. И. Смысловая структура ключевой текстовой метафоры «собачье сердце» в аспекте текстового функционирования (на материале повести М. А. Булгакова «собачье сердце») / Н. И. Маругина // Язык и культура. -- 2008. -- № 1. -- С. 22--37.
9. Миллс Дж. Терапевтические метафоры для детей и «внутреннего ребенка» / Дж. Миллс, Р. Кроули; пер. с англ. Т. К. Кругловой. -- Москва: Класс, 2000. -- 144 с.
10. Нефедова С. Н. Образ природы как компонент поэтической модели мира (на материале произведений В. М. Шукшина): диссертация... кандидата филологических наук / С. Н. Нефедова. -- Северодвинск, 2001. -- 172 с.
11. Плеханова Т. Ф. Текст как диалог: монография / Т. Ф. Плеханова. -- Минск: МГЛУ, 2002. -- 253 с.
12. Скляревская Г. Н. Метафора в системе языка / Г. Н. Скляревская; РАН, Ин-т лингвистических исследований; отв. ред. Д. Н. Шмелев. -- Санкт-Петербург: Наука, 1993. -- 149 с.
13. Суворова С. «Мне всю жизнь противно врать…» -- правда жизни в повести Василия Шукшина «Калина красная» [Электронный ресурс] / С. Суворова.
14. Телия В. Н. О специфике отображения мира психики и знания в языке / В. Н. Телия // Сущность, развитие и функции языка. -- Москва: Наука, 1987. -- С. 65--74.
15. Gordon J. Dialectic, Dialogue, and Transformation of the Self / J. Gordon // Philosophy and Rhetoric. -- 1996. -- Vol. 29. -- No. 3. -- P. 259--278.