Шестов -- философ библейского откровения: Библия для него -- это самая первая «критика разума», она полна противоречий, «несравненно чудесна» [10. С. 27], ей присущи «ни с чем не сообразная парадоксальность», и даже «чудовищная нелепость» и «имморализм» [10. С. 312]. В Библии содержится истина, которая идет вразрез со всеми навыками человеческого мышления, она не требует никаких доказательств и не принимает обоснований. Библия -- это свидетельство опыта переживания единства с Богом.
Шестов не делает различия между Заветами: «чистый иудаизм» выражается как в Ветхом, так и в Новом Завете [13.С. 105].В своей первой религиознофилософской книге («Solafide-- только верою») Шестов проводит границу между эллинизмом и язычеством, с одной стороны, и иудаизмом и христианством, с другой (но не между христианством и иудаизмом); их разделяет догмат о спасении верой [13.С. 132], что значит: своими силами человек бессилен спастись -- только силою Божией:«Кто надеется на себя -- тот отрекается от Бога» [13.С. 208].
Шестов проводит свою «критику» Библии, акцентируя внимание лишь на тех ее частях, которые считает не зараженными духом античной философии; при этом мыслитель принимает как Ветхий, так и Новый Завет не целиком. Он «исключает» из Ветхого Завета Книги учительные -- Псалтырь и «хокмическую» письменность (т.е. письменность мудрых:Книги Притчей Соломоновых, Экклезиаста и др.), кроме Книги Иова, а также, за небольшими исключениями, и пророческие книги. В Новом Завете наиболее неприемлемым для него является Евангелие от Иоанна, начинающееся антиветхозаветно -- «В начале было Слово» (Ин. 1:1), что в понимании Шестова, означает, что откровение должно быть взвешено на весах Афин, т.е. разума.
Для Шестова нет ни христианина, ни иудея, но «все под грехом» (Рим. 3:9). Философ принимает христианскую идею о первородном грехе, трактуя ее на свой лад. Согласно Шестову, грех коренится не в человеческой природе, но в человеческом сознании. Кроме того, Бог не осуждал первых людей после нарушения запрета: он лишь предупреждал их о том, что плоды с древа познания таят в себе смерть. Человек погубил себя сам, поверив не Богу, а змию, духу лжи, говорящему, что знание сделает человека более могущественным; человек стал знающим, но ограниченным и смертным существом.
Шестов размышляет о бытии Бога, определяя его как волю, неопределенность и произвол. Живой библейский Бог «не знает ни должного, ни необходимого» [10.С. 253], Он свободен от всех ограничений и не нуждается ни в почве, ни в опоре.Бог для него -- «великий Творец, из ничего творящий все» [13.С. 253]; Он как «свободнейшее существо» не выбирает между добром и злом, он не знает добра и зла, поскольку Он вообще ничего не «знает», но Бог все творит.Значимость поступков человека, их ценность определяется «свободным, произвольным, ничем не связанным, решением Бога» [13.С. 96]. То есть нравственный порядок случаен, он основан на абсолютной Божественной воле, то есть на произволе Бога.
Для живого Бога, утверждает Шестов, нет невозможного, как нет ничего вечного и неизменного. Бог не подвластен никаким законам, Он может помочь человеку переступить через истину, через добро и через последнее ограничение -- законы материального мира -- и сделать бывшее небывшим: «Перед Его лицом (faciesinfaciem) и зло, и ложь сами собой перестают существовать, превращаются в ничто, которого не только в настоящем, но и в прошлом никогда не было, вопреки всем свидетельствам человеческой памяти» [10. С. 176].
Шестов полагает, что вера и непосредственные отношения между Богом и человеком есть конец человеческой трагедии, конец борьбы и страданий. Вера оказывается «непостижимой творческой силой» [10.С. 292], преображающей бытие; она влечет нас в пространство невозможного, то есть соединяет человека с Богом.Вера «излучает из себя последние, решающие истины о существующем и несуществующем» [10. С. 27], то есть «сотворенные истины», которые «свободно даются, свободно принимаются, ни пред кем не отчитываются, никем не регистрируются, никого не пугают и сами никого не боятся» [10. С. 395].Существование вечных истин («застывших, окаменевших, омертвевших и мертвящих» [10.С. 317]) иллюзорно, им человек подчиняется из-за чувства страха и тревоги, а также из-за нежелания бороться; есть только истина сотворенная, то есть истина веры и откровения, над «которой Творец является господином и которая служит, должна служить ему, находится у него на посылках» [10.С. 307].Вся философия Шестова проникнута и одушевлена единой задачей: «стряхнуть с себя власть бездушных и ко всему безразличных истин, в которые превратились плоды с запретного дерева» [10.С. 24].
По мнению Шестова, дело веры не в том, чтобы исправить слабого и грешного человека. Вера не имеет ничего общего ни с нашим знанием, ни с нашими моральными чувствами [13.С. 243--244]. Божественное правосудие не имеет никакого отношения к нашему человеческому представлению о справедливости: перед высшим судом грешники и праведники равны («Так будут последние первыми, и первые последними» (Мф. 20:16)). «Величайшей реальностью» обладает лишь тот суд, который ждет человека по ту сторону истории: он не знает «ни норм, ни законов, для него нет правосудия, пред ним все виноваты, и особенно тяжко виноват тот, кто подчинялся законам и в добровольном подчинении законам видел свою добродетель» [8.С. 135]. Шестов пишет о том, что на Страшном суде решается вопрос о свободе воли, бессмертии души, а также бытии Бога: «И Бог ждет, как каждая живая человеческая душа, последнего приговора» [8.С. 242]. Шестов утверждает, что Бог не всеблаг, не всезнающ: Он «любит, и хочет, и волнуется, и раскаивается, и спорит с человеком, и даже иной раз уступает человеку в споре» [8.С. 18] (как это было в случае с Иовом). Последнее решение остается для Шестова за человеком, и именно выбор человека определит, что победит -- жизнь или смерть, реальное или идеальное. «Человек, -- считает Шестов, -- должен быть мерой всех вещей» [8.С. 250], как человеческих, так и божественных, и в этом -- «высшая цель» и новая заповедь.Шестов ощущал богооставленность человека, и поскольку «Бога нет, человек должен сам стать Богом, т.е. все творить из ничего, все: и материю, и формы, и вечные законы» [8.С. 237].
Оппозицию откровению Библии и вере пророков составляют философы, то есть Афины и умозрение. Афины для Шестова -- это покорность вечным и неизменным законам разума и морали, которые нельзя умолить и к которым нельзя обратиться. Сущность умозрения, считает Шестов, заключается в том, что человек приучается видеть себя как часть единого целого и убеждает себя, что люди сами по себе значения не имеют. Свобода умозрения, говорит Шестов, -- это свобода повиноваться; все, что может делать античный философ -- это постичь истину и с мудрым спокойствием ей покориться. Бог, которому поклоняется философ, потерял все личностные черты, превратившись в принцип; он стал сверхличностью. Бог философов -- далекий бог, слепой и глухой, не видящий человеческих страданий, не слышащий молитв; он не противоречит добру, он идет по тем путям, который ему указывает разум.
Разум, приписывая Богу предикаты, подчиняя Его этическим принципам, стремится спасти человека от «несдержанного и беспорядочного произвола» [8.С. 259] Бога и Его всевластия -- то есть руководствуется человеческими целями и интересами, однако тем самым разум убивает живого Бога и порождает неумолимого бога философов. Выбор Афин -- античных философов и ученых -- заключается в подчинении воли разуму, мудрость пророков Иерусалима -- в дерзновенной борьбе за чаемое и бесконечной вере в его осуществление.
Компромисс веры и разума, полагает Шестов, невозможен: Афины «никогда не договорятся» с Иерусалимом. Философия, богословие, судьбы истории и всего человечества для Шестова определяется противоборством двух начал: разума и веры, умозрения и откровения, Афин и Иерусалима, эллинского и библейского начал.
Шестов призывал к освобождению от разума, используя рациональную аргументацию и средства умозрительной философии. Решение этого парадокса связано с тем, как Шестов определял задачу своей философии, которую видел в том, «чтобы помочь ближнемуосвободиться от обычной, ставшей как бы второй человеческой природой мудрости. Здесь еще человек может быть нужен и полезен человеку. Тот, кто узнал тщету человеческой мудрости, тщету готовых путей к истине, -- может в трудную минуту поддержать и утешить начинающего» [13.С. 285--286], но дальше человек должен продолжать свой путь в одиночестве.
Согласно Шестову, философия -- это искусство «жить в неизвестности», она должна «не успокаивать, а смущать людей» [5. С. 38]; философия стремится «прорваться сквозь логическую цепь умозаключений» и вынести человека «в безбрежное море фантазии, фантастического, где все одинакового возможно и невозможно» [5. С. 49].
Несмотря на то, что в «Апофеозе беспочвенности» Шестов призывал стоически принимать все непоправимое за должное и предлагал «слагать гимны уродству, разрушению, безумию, хаосу, тьме» [5.С. 165], в своей эволюции философ от смирения движется к дерзновению -- Брут перестает быть для мыслителя героем и идеалом философа, но становится жертвой идеи.
Люди, считал Шестов, спят наяву и бодрствуют во сне.
Свою задачу мыслитель видел в пробуждении от сна, в призыве к бодрствованию, поэтому он полагал, что его философия должна «тормошить, щипать, бить, щекотать» человека, чтобы привести его в чувство, в сознание, в реальность. Философия оказывается в конечном итоге «великой и последней борьбой за первозданную свободу» [10.С. 28], то есть борьбой за реальность верующего сознания, неопороченную знанием.
Для мировоззрения Шестова характерен радикальный оптимизм, утверждающий, что все человеческие мольбы будут услышаны, а чаяния исполнены. Его философия «человечна», она обращена к единичному индивидуальному существованию и отражает состояние души человека.
Правда для Шестова всегда оказывается на стороне человека; его желания и стремления перевешивают чашу весов.
Мыслитель призывал к свободе и критичности мышления, говорил о необходимости отказа от любых авторитетов, ведь человек -- это неограниченная возможность, открытость миру и Богу. Для философии Шестова характерна бесконечная вера в человека. Он отстаивает его права и свободы перед необходимостью -- природной или социальной.
4. ВЛИЯНИЕ НА ПОСЛЕДУЮЩУЮ ТРАДИЦИЮ
Несмотря на то, что Шестов не стремился никого обратить в свою «веру», не искал учеников и последователей, в России вокруг философа сложился круг «шестовцев», в который входили философ, юрист, журналист, публицист и литературный критик С.В. Лурье, поэтесса и переводчица В.Г. Малахиева-Мирович, писатель и литературный критик Е.Г. Лундберг и актриса МХАТа Н.С. Бутова. К ним примыкают философ А.М. Лазарев и Б.Ф. Шлёцер, сделавший себе имя во Франции как переводчик, музыкальный и литературный критик; в меньшей степени он известен как писатель и мыслитель. Шестов оказал влияние на творчество А.М. Ремизова.
На Западе экзистенциальные идеи Шестова нашли значительно больший отклик, нежели на родине. Так, А. Камю в работе «Миф о Сизифе: эссе об абсурде» (Камю А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде. С. 222--318) уделяет значительное внимание экзистенциальной философии Шестова. Определенное влияние идей русского философа испытал Г. Марсель (но отказался от них, так как со временем пришел к убеждению, что Шестов, непрестанно вопрошая, стучался туда, куда нет доступа человеческому разуму). О воздействии шестовской философии на свое творчество говорили И. Бонфуа, «парижские румыны» эссеист Э. Чоран и драматург Э. Ионеско и др.
В 1923--1925 гг. Ж. Батай, увлеченный в то время идеями Шестова, был частым гостем в его доме. В течение двух лет Шестов был наставником Батая в чтении философской литературы. Шестов очаровал Батая философией, показав, насколько свободной может стать мысль, если движет ей воля к невозможному.
В 1924 г. Шестов в салоне философа-ницшеанца Ж. де Готье познакомился с Б. Фонданом, молодым поэтом румынского происхождения, который стал его учеником и последователем в самом точном смысле этого слова. Так же как и у Шестова, центральную роль в философии и творчестве Фондана играет противопоставление Афин и Иерусалима, разума и веры (у Фондана понятие «веры» заменяется понятием «надежды»). Как для Шестова, так и для Фондана истинная экзистенциальная философия -- это философия трагедии, которая у Фондана сближается с поэзией.
Философия Шестова произвела впечатление на писателя и поэта Д.Г. Лоуренса, писателя и журналиста Дж.М. Мерри, польского поэта и эссеиста Ч. Милоша, британского поэта-сюрреалиста Д. Гаскойна. Таким образом, философия Шестова оказала значительное (хотя отчасти «подпольное») влияние на европейскую культуру.
ЛИТЕРАТУРА
1. Лундберг Е.Г.Записки писателя (1920--1924). В 2 т. Т. 2. Ленинград: Издательство писателей в Ленинграде, 1930.
2. Шестов Л.Умозрение и откровение. Религиозная философия Владимира Соловьева и другие статьи. Париж: YMCA-Press, 1964.
3. Шестов Л.Соч.: В 2 т. Т. 1. Томск: Водолей, 1996.
4. Баранова-Шестова Н.Жизнь Льва Шестова. В 2-х тт. Т. 1. Paris, 1983.
5. Шестов Л.Апофеоз беспочвенности (опыт адогматического мышления). Париж: YMCA- Press, 1971.
6. Ловцкий Г.Л.Лев Шестов по моим воспоминаниям // Грани. 1960. № 45. С. 78--98; № 46. С. 123--141.
7. Баранова-Шестова Н.Жизнь Льва Шестова. В 2-х тт. Т. 2. Paris, 1983.
8. Шестов Л.Соч.: В 2 т. Т. 2. Москва: Наука, 1993.
9. Шестов Л.Киргегард и экзистенциальная философия (Глас вопиющего в пустыне). М.: Прогресс-Гнозис, 1992.
10. Шестов Л.Соч.: В 2 т. Т. 1. Москва: Наука, 1993.
11. Л.И. Шестов: proetcontra, антология / Сост., вступ. статья, комментарии Т.Г. Щедриной. СПб.: РХГА, 2016.
12. Шестов Л. Достоевский и Нитше (философия трагедии). СПб.: Стасюлевич, 1903.
13. Шестов Л.Solafide-- только верою (Греческая церковь и средневековая философия.Лютер и церковь).Paris: YMCA-Press, 1966.
REFERENCES
1. LundbergEG. Zapiskipisatelya (1920--1924): V2 t.[Writer's Notes (1920--1924): In 2 vols.]. Vol. 2. Leningrad: Izdatel'stvopisatelej v Leningrade Publ., 1930. (In Russ.).
2. Shestov L. Umozrenieiotkrovenie. ReligioznayafilosofiyaVladimiraSolov'evaidrugiestat'i[Speculation and Revelation. The Religious Philosophy of Vladimir Solovyov and Other Articles]. Paris: YMCA-Press, 1964.