Сделаем некоторые промежуточные выводы. Несомненно нахождение науки на форпостах современности во всем, что касается обеспечения условий человеческого существования, но то, что выходит за пределы условного (безусловное, смысловое, универсальное, абсолютное), выходит и за пределы научной компетенции - что сама наука и признает. Ориентация на "научность ", закрывает доступ к безусловному - оно предстает химерой незрелого состояния, которая должна быть искоренена. И как следствие - тотальное оборотничество: научность науки становится наукообразностью философии, когда о значимости философской концепции судят по наличию "модных", "передовых" терминов; ориентация на прикладной уровень превращает философию в идеологическое обслуживание властных структур, обоснование любого тезиса в духе софистики, и как реакция на тотальную ангажированность - превращение мышления в плюралистическую игру интерпретациями, в которых нет ни верха, ни низа, ни начала, ни цели, ни истины, ни лжи, ни правоты, ни вины. Отсюда честный бесстрашный вывод - такая философия не нужна. Хотя главный вопрос остается - а сколько в такой философии есть философии? Но и этот вопрос подпадает под подозрение как ориентированный на сущность, "эссенцию", "усию", а значит на бытие, а это уже порицаемый фундаментализм в мышлении. Если докритической философии был свойственен наивный онтологизм (некритичная мифологичность ребенка, некоторое первичное варварство) - слияние действительности с картиной ее, неразличение мира и "рамки сознания", то доминирование технической конструктивности создает новую "искушенную" мифологичность - "рамка сознания" и есть мир, т. е. относительность картины мира абсолютизируется до самого мира. Следствием подобного вторичного варварства стала инфантильная игривость и безответственность, поскольку всё виртуально-эфемерно, мыслительная работа превращена в треск и вспышки фейерверка, которые есть не более, чем самоизображение, самопредставление, самореклама [5, с. 56], что и подводит к диагнозу смерти.
Понимание современной ситуации философии может быть углублено задействованием понятий praxis и poiesis, упомянутых Н. Лобковицем, который различает их как происходящие от глаголов "делать" и "создавать" [7, с. 99]. Н. Лобковиц говорит о выделении Аристотелем таких деяний, которые не оставляют после себя никакого продукта, по которому можно было бы оценить его, но каждое мгновение оно само по себе хорошо или само по себе плохо, и как таковое оно облагораживает или делает порочным самого действующего. Он вспоминает античный пример - игра на флейте и любое музицирование в отличие от строительства дома или корабля, когда явственно наличие деяний, ориентированных на такой результат, к которому возможно потом возвратиться и он засвидетельствован объективированным бытием. Дело не в том, что звучание флейты во времена Аристотеля не подлежало объективированию в своей конкретности, что вполне возможно для современной техники - основания различения глубже, к чему возможно приблизиться при сопоставлении философии и музыки. Итак, какие характерные черты облика философии выявляются при понимании её как игры на флейте?
Ранее мы различали две формы - философствование о музыке и философствование от музыки. Наиболее часто эти два варианта присутствуют в одном тексте, причём зачастую они не различаются. У Пифагора (и во всей дальнейшей пифагорейской традиции) явственно включение размышлений о музыке в контекст размышлений о космосе: музыка получает статус одного из основополагающих принципов бытия, которое "устроено" музыкально-математически. Для всего Древнего мира, включая Средние века, характерно онтологически фундированное понимание музыки и статус бытия человеком предполагал музыку в качестве обязательного элемента человеческой жизни, причём имеющего отношение к самому существу человека. Возможность быть требовала инвариантного космосу состояния человека, философия и обретает своё имя у Пифагора как установление человеческого действия по присвоению космической структуры, что в античности осмыслялось как облагораживающее действие музыки - наделение благами, доступными изменённой музыкой душе человека. Тем самым музыка становится условием мышления, вернее, она становится "предполагаемым предуготовляющим мышлением", которое по М. Хайдеггеру находится за пределом различия между рациональным и иррациональным, и потому оно более трезвое и рефлексивное, чем научная мысль. Оно стоит в стороне от эффективности и результативности, но именно оно и предоставляет возможность рациональности, эффективности, результативности - речь идет о просвете, который предоставляет возможность света и есть предоставлением присутственности [15]. Рассмотрение философии в свете музыки указывает на те измерения и "формы" мышления, которые непредметны, но создают условия понимания. М. Хайдеггер говорит о предпонимании - понять возможно то, присутственность чего не только открыта, но лежит окрест, что языком эмпирической обыденности называют "среда" - понятием, редуцирующим событийность встречи до причинного влияния.
В этой точке видятся значимыми несколько ходов мысли. Во-первых, и музыка, и философия предстают экзистенциалами, что соответствует античному пониманию философии как того, что делает человека вполне человеком и что названо В.С. Соловьёвым "освободительной деятельностью философии": "мы найдем её основание в том существеннейшем и коренном свойстве человеческой души, в силу которого она не останавливается ни в каких границах, не мирится ни с какими извне данными определениями, ни с каким внешним ей содержанием, так что все блага и блаженства на земле и на небе не имеют для неё никакой цены, если они не ею самой добыты, не составляют её собственного внутреннего достояния" [12, с. 125]. Иными словами, философия рождается в ситуации конца, некоторого исчерпания имманентного (сущего) и трансцендирования его. Блаженства философии обретаемы в опоре на актуальное свершение мыслительного акта, который не переводится целиком и полностью в предметное состояние существующего (форму существительного), но предполагает энергийное удержание (состояние глагола). Живая жизнь философии происходит из невидимого глазу глагольного трепетания усилия свершения акта узрения того, что выводится в видение и возможно это через мыслительное движение в присутствии, понимаемом как "что-то вроде контрапункта с его двумя мелодиями, где первая говорит и свидетельствует лишь о единичном, а вторая определяет это единичное через всеобщности, но первая, тем не менее, ставится выше второй, так как без нее всеобщности ни к чему бы ни `поднимались' и были бы обречены плавать в пустоте" [2, с. 183]. Проводя метафору Ж. Бофре далее, можно сказать, что все объективированные формы бытия философии (как-то статьи, книги, практические рекомендации, перечни докладов и т.д.) плавают в пустоте укона, обретая свою жизнь в живом исполнении мыслительного акта - как и музыка, философия обретает свою действительность в "концертном" звучании, чем для Сократа были беседы с афинянами, а для моих современников - это конференции-симпозиумы, живые обращения сквозь предметность идей.
Во-вторых, узрение того, что если при своём истоке философия указывала на любовную склонность к музыкально-математическому устройству космоса, то в дальнейшем музыкальное измерение философии (и космоса) было забыто, устранено в общем движении профессиональной специализированности, научная философия способна фиксировать лишь математическое устройство бытия. Это и привело к выведению музыки из обязательного для образования человека цикла деятельных способностей, на что указывают музыканты, не утратившие первородства музыки и философии: В. Мартынов говорит о "скукоженном" состоянии музыки, исключённой из разряда гуманитарных (антропологических) знаний [8], Н. Арнонкур фиксирует редуцированное бытие музыки, ставшей "украшением, позволяющим заполнить пустые вечера посещением оперы или филармонии, украсить официальные торжества, отогнать, включив радио, наскучившую тишину домашнего одиночества. Отсюда парадокс - кругом звучит значительно больше музыки, чем прежде (чуть ли не постоянно), но теперь она уже не имеет для нас былого значения, оставаясь разве что `милым украшением'" [1]. Причём утрата антропологической значимости музыки (сразу заметим - и философии) происходит при ограничении человеческого начала уровнем видимого, слышимого, регистрируемого каким-либо способом: музыка отождествляется с чувственно воспринимаемым звуком и перестаёт быть "языком, повествующим о невыразимом словами" [1], в философии этому соответствует установка на "позитивное" у О. Конта (чему следует даже без упоминания его англо-американская традиция). Отсюда и вывод о неизбежном движении навстречу друг другу музыки и философии как свидетельствующих о глубоких, фундаментальных слоях бытия, без чего человек утрачивает свой статус молчание. Хорошо известен тезис М.К. Мамардашвили о философии как паузе. Н. Арнонкур озабочен в первую очередь "исполнением" музыки. Но, говоря о современной ситуации в музыке, он обращает внимание на проблему, суть которой иначе, чем метафизической, не назовёшь: "Не потому ли, что наша эпоха так дисгармонична и ужасна, нам и не хочется, чтобы искусство, которое ее отображает, вторгалось в нашу жизнь? Или мы, бесстыдно лишенные воображения, изъяли из нашего языка то, что является "невыразимым"?" [1]. То есть, в его озабоченности "исполнением" невозможно не слышать коренного смысла - полноты: исполнение есть возвращение к полноте, воссоединение выразимого (звучащего эмпирически) и невыразимого. Но для музыки невыразимое и есть молчание, тишина. Пифагор, заметивший, что математические характеристики планет (длина орбит, скорость движения) соотносятся между собой так же, как тоны консонирующих музыкальных интервалов, из чего следует вывод о музыкальном звучании планет, говорит о неслышимости "музыки сфер" простым смертным, поскольку в момент их рождения она уже звучала и человеческое ухо не может выделить ее "за неимением контрастирующей тишины" [13, с. 19]. Чтобы услышать эту первичную космическую музыку, необходимо культивирование специальной способности - молчания, позволяющем услышать тишину. "В музыке звук для того и нужен, чтобы организовать и сделать значимой тишину - искусственную тишину при помощи искусственных звуков. В общении людей существуют ситуации, при которых нарушение или восстановление тишины полно лирического, эпического, драматического смысла. Музыка по своему историческому происхождению и есть искусство тишины, при котором семантическое значение имеет не музыкальный звук, а тишина между звуками, до звуков и после них. Не случайно концерт начинается с установления в зале тишины и замирания публики" [6]. Композитор и критик Э. Шёнбергер собирает собственную коллекцию "пауз, у которых не все дома" [17, с. 33], с гордостью демонстрируя редкостные экземпляры: паузы из Andante симфонии Гайдна "Часы", "Слышу...умолкло" Губайдулиной, произведений Стравинского ("Орфей"). Причём называть паузы "отсутствием музыки", как это сделано в рецензии на его книгу [18, с. 102], пожалуй, некорректно. Опять же стоит вспомнить Д. Кейджа.
Тишина и молчание как формы высказывания о первичной существенности могут "звучать" только в ситуации непосредственной присутственности, встречи, создавая состояния экзистенциального напряжения, обращающие человека в средоточие самого (в том смысле, который присутствует у А.Ф. Лосева в названии книги "Самое само"). Поскольку это встреча, то в ней нет дурной тавтологичности простой тождественности, но и нет отвлекающе-развлекающей простой множественности- инаковости. Хайдеггер говорит о задаче предполагаемого предуготовляющего мышления: "Мы всё еще нуждаемся в неком воспитании для мышления, и прежде этого
- в знании о том, что значит `воспитанность' и `невоспитанность' применительно к мышлению" [15], т. е. делом философии, интонационно открытой музыкальноматематическому бытию (что соответствует ситуации после конца философии, ориентирующейся на математическое устройство бытия) остаётся предуготовление к радикальной открытости, которая имеет "лишь подготовительный, а не учреждающий характер" и есть пробуждением готовности человека к некой возможности, облик которой темен, а приход не гарантирован [15]. Тем самым происходит обращение к философии как радикальному освобождению человека и предоставлении ему его собственной человечности, но не предуказанной - эссенциально-преформистской, в модусе существительного, а деятельно-энергийной, в модусе глагола - когда философия звучит как флейта.
Литература
1. Арнонкур Николаус. Музыка языком звуков. Путь к новому пониманию музыки / Николаус Арнонкур; [Электронный ресурс] // Режим доступа: http:// royallib.com/book/arnonkur_nikolaus/ muzika_yazikan_zvukov_put_k_novanu_paiimaniyujmizikihlml
2. Бофре Ж. Заметки о Платоне и Аристотеле / Ж. Бофре; [пер. с франц. В.Ю. Быстров] // Бофре Ж. Диалог с Хайдеггером. В 4-х книгах. Кн. 1. Греческая философия. - СПб.: Владимир Даль, 2007. - С. 150201.
3. Бофре Ж. О классическом образовании / Ж. Бофре; [пер. с франц. В.Ю. Быстров] // Диалог с Хайдеггером. В 4-х книгах. Кн. 4. Путь Хайдеггера. / Ж. Бофре - СПб. : Владимир Даль, 2009. - С. 97-120.
4. Визгин В.П. Как я понимаю философию / В.П. Визгин // Философский журнал. - 2009. - № 1 (2). - С. 20-28.
5. Колесников А.С. Феноменология и деконструкция: компаративные размышления в связи с "концом философии" / А.С. Колесников // Размышления о философии на перекрестке второго и третьего тысячелетий. Сборник к 75-летию профессора М.Я. Корнеева. Выпуск 11. - СПб. : Санкт-Петербургское философское общество, 2002. - С. 56-75. - (Мыслители).
6. Костецкий Виктор. Философия музыки в пространстве теории образования / Виктор Костецкий [Электронный ресурс] // Credo New. - 2013. - №1. - Режим доступа: http://www.intelros.ru/readroom/ credo_new/k1-2013/18492-filosofiya-muzyki-v- prostranstve-teorii-obrazovaniya.html
7. Лобковиц Н. От субстанции к рефлексии. Пути западноевропейской метафизики / Н. Лобковиц; [пер. с нем. В. Коцюба и H. Трубникова] // Вопросы философии. - 1995. - №1. - С. 95-105.
8. Мартынов В. "Музыка без антропологии - ничто..." / В. Мартынов [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://www.chaskor.ru/article/ vladimir_martynoVjmuzykajbez_antropologiij- _nichto_8679
9. Мартынов В. Конец времени композиторов / В. Мартынов / Послесл. Т Чередниченко [Электронный ресурс]. - М.: Русский путь, 2002. - 296 с. - Режим доступа: http://www.rp-net.ru/book/publications/ Martynov/Martynov.rar
10. Павлов К.А. Каким может быть понимание философии сегодня [Электронный ресурс] / К.А. Павлов //Vox. - 2010. - Выпуск №8. - Режим доступа: http://vox-journal.org/html/issues/vox8.
11. Петрушенко В. Тлумачний словник основних філософських термінів / В. Петрушенко. - Львів: Видавництво Національного університету "Львівська політехніка", 2009. - 264 с.
12. Соловьёв В.С. Исторические дела философии / В.С. Соловьёв // Вопросы философии. - 1988. - №8. - С. 118-125.
13. Фомина З.В. Философия музыки: Учебное пособие для студентов и аспирантов музыкальных вузов / З.В. Фомина. - Саратов: Саратовская государственная консерватория имени Л.В. Собинова, 2011. - 208 с.
14. Фуко М. Герменевтика субъекта: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1981-1982 учебном году / М. Фуко; [пер. с франц. А.Г Погоняйло]. - СПб.: Наука, 2007. - 677 с.
15. Хайдеггер М. Конец философии и задача мышления / М. Хайдеггер; [пер. с нем. Д.В. Смирнов] [Электронный ресурс] // Vox. - Режим доступа: http:/ /vox-journal.org/html/issues/vox5/83
16. Хрущёва Н. Луи Андриссен, Элмер Шёнбергер "Часы Аполлона". Луи Андриссен "Украденное время". Элмер Шёнбергер "Искусство жечь порох" / Н. Хрущёва // Opera musicologica. - 2010. - № 1 [ 3 ]. - С. 101-106.
17. Шёнбергер Э. Искусство жечь порох / Э. Шёнбергер [пер. с нидерланд. И. Лесковская]. - СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2007. - 400 с.
| Убийство, совершенное в состоянии аффекта |