Антропонимия первых русских князей и происхождение династии Рюриковичей
А.Е. Виноградов
Независимый исследователь
Аннотация
Зафиксированная частью русских летописей версия о происхождении династии Рюриковичей из Римской империи, возможно, содержит реальную историческую основу. Лингвистические и археологические данные свидетельствуют о связях начальной Руси с бывшими дунайскими провинциями Рима. Личные имена первых русских князей IX - первой половины X вв., упомянутые в русских летописях, западноевропейских и византийских источниках, отражают эти связи и отличаются от именослова воинско-купеческой элиты, зафиксированного в договорах Руси с греками. Княжеские антропонимы имеют, скорее, латинские корни с особенностями, отражающими этнолингвистическую специфику региона происхождения ранней Руси в Придунавье.
Ключевые слова: «Повесть временных лет», норманнская теория, личные имена, древнерусские князья, Византия, Балканы, латынь.
Abstract
ANTHROPONYMY OF THE FIRST RUSSIAN PRINCES AND THE ORIGIN OF THE RURIK DYNASTY
The version of the origin of the Rurikovich dynasty from the Roman Empire, recorded by part of the Russian annals, possibly contains, although in a distorted form, a real historical basis. Linguistic and archaeological data testify to the connections of the initial Russia with the former Danube provinces of Rome. The personal names of the first Russian princes of the 9th - first half of the 10th century mentioned in Russian chronicles, West European and Byzantine sources reflect these connections and differ from the onomasticon of the military-merchant elite recorded in the treaties of Russia with the Greeks. The names Rurik, Sineus, Truvor, Oleg, Igor, Olga are traditionally interpreted as Norman, however, such versions contain serious linguistic stretches, which also encounter historical and narrative contradictions. In reality, these princely anthroponyms are more likely to have Latin roots, with features reflecting the ethnolinguistic specificity of the region of origin of early Russia in the Danube.
Key words: The Tale of Bygone Years, Norman theory, personal names, Old Russian princes, Byzantium, the Balkans, Latin.
Антропонимия основных персонажей первого столетия русской государственности давно является предметом пристального изучения исследователей, часто фигурируя в качестве одного из доказательств той или иной теории происхождения династии Рюриковичей.
Несмотря на то, что разнообразие этнических трактовок этих имен вслед за исследователями в XVIII-XX вв. поддерживается и в XXI в. [Грот; Олейниченко], к настоящему времени преобладает одна - норманнская версия их происхождения [Горский, 2012-1, с. 10; Franklin, Shepard, p. 112, 116]. Однако мнение некоторых исследователей, что в этом вопросе якобы «поставлена точка» и «было однозначно доказано... скандинавское происхождение... первых русских князей» [Пчелов, 2012, с.16-17], на наш взгляд, представляется преждевременным.
Успех норманнской версии оказался возможен лишь на фоне слабости конструктивной части других концепций, да и его однозначность неочевидна. Так, С.Л. Николаев показывает, что традиционно предлагаемые в качестве норманнских прототипов имен братьев Рюрика Signj ut(R), h orvar(6)r могли дать лишь совершенно другие русские формы (*Си(г)нуть и *Турвард [Николаев, с. 48]). По мнению А.В. Назаренко, имя Игорь, судя по его формам в византийских источниках, «на собственно скандинавской почве. интерпретации не поддается» [Назаренко, с. 229]).
Для решения проблемы имен представляется важным с методологической точки зрения использовать в том числе те указания источников, которые по тем или иным причинам не встраиваются в большинство существующих концепций. В частности, при общей неопределенности указаний русских источников на происхождение княжеской династии, часть из них (Воскресенская летопись) выводит ее из Римской империи [ПСРЛ 1856, с. 268]. Факт (дошедшей до нас) фиксации такой традиции лишь в XVI в. и ее политическая составляющая не могут автоматически означать, что эта традиция была целиком выдумана и не содержала реальной исторической основы. Письменные и археологические источники подтверждают факты раннесредневековой миграции из бывших римских провинций на Балтику [Виноградов, с. 140-145]. Восточные, византийские и западноевропейские источники многократно указывали на связь различных «родов» Руси с бывшими владениями или протекторатами Рима в Крыму и Приазовье [Талис], на нижнем Дунае [Gott- fridum, col. 224], сделанное еще перед походом на дунайскую Болгарию заявление Святослава, что Нижний Дунай «середа в земли моей» [ПСРЛ 1846, с. 28] тоже предполагало наличие обширных владений русов в указанных землях.
Анализ первых неславянских антропонимов русских князей показывает, что происхождение их носителей если не от «кесаря Римского», то из Рима вполне возможно. Еще Г.Ф. Эверс [Ewers, s. 83] указывал, что наиболее точным соответствием имени Рюрик является позднеримское Ruricius. Синеус у Длугоша [Dlugosz, p. 122] фигурирует как Szynyev, трансформация конечного -ус, -us свидетельствует, что это имя рассматривалось как латинское. Вполне вероятно, что и на самом деле речь шла о латинском антропониме Senius (пример из римской истории II н. э. [Birley, p. 103]). Польский автор явно славянизировал некоторые имена русских князей [Щапелева, с. 376] как признак «славянизации» имени брата Рюрика, но уже русскими (и заимствовавшими их другими) источниками может рассматриваться инверсия корневых гласных в данном антропониме, позволившая М.П. Погодину иронизировать, что это-де «бесспорно. Синий ус!» [Публичный диспут, с. 5].
Наконец, форма Трувор отражается и в классическом [Lexicon I, p. 40] греческом Трбфарор достаточно точно (а с учетом народно-латинской трансформации греческих глухих согласных, как в случае тролор - trovare) тем более.
Таким образом, все три ранних русских княжеских антропонима имеют соответствия в римско-греческом именослове, причем, на наш взгляд, соответствия более точные, чем Hr^rekr, Signj ut(R) (Signj otr), h o rvar(6)r .
Для проверки этого соответствия интерес представляют три других имени: Олег, Ольга, Игорь, зафиксированные в разных формах в списках «Повести временных лет» и в ряде зарубежных источников, что позволяет и исключить легендарность имен, и уточнить их возможные этнические корни.
В частности, Игорь в византийских источниках X в. обозначен как Ингор ('Тууор) [Constantinus MDCCCXL, p. 74], в западноевропейских источниках атаковавший Константинополь «король руссов» (rex Russorum) назван Inger [Liudprand, p. 107], [Sigibert, p. 182]. Составитель трактата «О церемониях», написанного для Константина Багрянородного, записал имя княгини Ольги, русской «архонтиссы», прибывшей в Константинополь для крещения, как 'Т/ла (род. п. 'Т/лар) [Constantinus XDCCCXXIX, p. 594].
В именослове скандинавского круга мужского имени Inger нет, попытки реконструировать его по позднесредневековым прозвищам и фамилиям типа Ingerson [The Oxford, p. 1378] лишь гипотетичны, поскольку такие фамилии могли образовываться и мат- ронимически, от реального сугубо женского имени Inger (сокращение от средневековой формы Ingerd). Поэтому Игорь чаще производят от древнескандинавского мужского антропонима Ingvarr [Свердлов, с. 184-185; Mango, p. 19], но в рамках этой концепции понять, почему это имя у лангобарда Лиудпранда приобрело «женский» характер, трудно. К тому же на Руси существовал и точный аналог имени Ingvarr - Ингварь, но он обнаружился значительно позже, чем Игорь, лишь в конце XII в., когда наличие русско- скандинавских контактов было бесспорным. Зафиксированная в названии Игорев или Инжирь брод [Ивакин, с. 54] форма явно близка к Inger, что заставляет предполагать прямую связь между Игорь и Inger, без скандинавского посредничества.
На отсутствие такого посредничества указывают и другие факты. Ингер ("Іууєр) - так звали митрополита (с 825 г.) малоазийской Никеи, а также его современника - отца жены императора Василия I (в греческих хрониках именуемой Евдокией Ингериной) [Mango, p. 26]. Любопытно в этой связи рассуждение историка, придерживающегося норманнской теории, с одной стороны, логичное: «занимающие столь высокое положение сановники не могли появиться в империи случайно. Чтобы стать митрополитом Никеи, наверное, необходимо было родиться в Византии и получить соответствующее образование». С другой, он добавляет, что Ингер - это, мол, несомненно, скандинавское имя Ingvarr, и мы, таким образом, имеем свидетельство весьма раннего проникновения норманнов в Византию, причем сразу в элиту империи [Войтович, с. 11].
Однако не все исследователи так уверены в норманнском происхождении носителей этого византийского антропонима. По мнению Ж.-К. Шейне [Cheynet, p. 295], Ингермитрополит наверняка прибыл не из Скандинавии. Аналогичной точки зрения придерживался
С.Р. Тохтасьев, допускавший его германские, но не северные корни [Тохтасьев, с. 366]. Действительно, никаких свидетельств (как в хрониках, так и в сагах) о нахождении в Византии норманнов в IX в. нет. Сказители «Лаксдельской саги» [Laxdale saga, p. 255] сообщали о том, что им неизвестно о визитах в Константинополь кого-либо из скандинавов ранее Болле Болле- сона (начало XI в.), В.Г. Васильевский считал, что это свидетельство «не потеряет своего значения» [Васильевский, с. 203]. Даже если верна поправка, что первое зафиксированное сагами появление норманнов на берегах Босфора относится к 985-993 гг. [Васильевский, с. 205], все равно между этим отрезком и началом византийской карьеры Ингера лежит пропасть более чем в полтора столетия. Даже сам факт столь раннего достижения высокой ступени в церковной иерархии скандинавом не соответствует общей истории христианизации норманнов.
Вообще появление чужеземца, даже родом из бывших провинций империи, на высоком посту в византийской церкви было явлением нечастым и, как показывает история одного из преемников Ингера в Никее, Феофана-сирийца, встречало сильное сопротивление [Феофан, с. 928]. Чужеземец же со своим «природным» именем в этой иерархии и вовсе был невозможен. К. Манго [Mango, p. 19], стараясь объяснить феномен, на его взгляд, скандинавского имени митрополита Никеи в официальной церковной истории, предполагает, что тот специально был назван так, чтобы подчеркнуть его принадлежность к «еретикам» и «варварам».
Однако, как показывают списки церковных иерархов Константинопольского патриархата, все они, как ортодоксы, так и еретики-иконоборцы и др., носили строго канонические греческие (включая эллинизированные восточные), римские, еврейские имена [Kiminas, p. 30-39]. В этой связи остается одно предположение: имя Ингер, возможно, не было в Византии таким уж чужим, и Скандинавия здесь ни при чем.
В этой связи, как нам кажется, интерес может представлять классическое [Lexicon IIIa, p. 1] греческое имя 'Аууарюд и его латинская форма Angarius, представленная в антропонимии Западной Европы (в VIII-XI вв.) [LaCroix, p. 804-835; Turner, p. 286]. Сама по себе последняя форма не слишком близка к имени regis Russorum и его византийским аналогам, однако следует учитывать, что angarius - «гонец» - дало в балканской латыни форму inger, inger. В свою очередь, последняя, в силу отдаленного родства и семантической близости с angelus - «вестник» (отсюда сдвоенная старая румынская форма angel inger [Bobb, p. 44]), в христианскую эпоху приобрела значение «вестник, ангел». рюрикович антропоним этнолингвистический
Можно предположить, что корпус средневековых балканских романских личных имен (о которых не так много известно) отражал общие тенденции соответствующих языков и антропоним Angarius приобретал на местной почве форму Inger. В силу семантики «вестник, ангел» он и сам мог иметь с точки зрения византийской церкви христианский характер, не препятствующий его появлению в каноническом именослове.
Факт, что это имя отражено лишь в хрониках IX в., может быть объяснен тем, что со временем его популярный синоним-антропоним ЛууаХор (даже династия византийских императоров носила соответствующее родовое имя) эту форму постепенно вытеснил.
"Елуа не может отражать свой существующий ныне скандинавский аналог Elga, который является новообразованием XIX в., даже более поздним, чем заимствованное из России Olga (конец XVIII в.) [Nordicnames]. Что касается обычно принимаемого за прототип Ольги скандинавского Helga [Мельникова, с. 144; [Пчелов 2019, с. 9], то еще С.А. Гедеонов отмечал, что если бы греки слышали имя Ольга в скандинавской форме, то в его записи не могли бы не поставить отражавший начальное H значок густого придыхания (spiritus asper) [Гедеонов, с. 205]. И сейчас С.Л. Николаев полагает традиционное норманнское объяснение неудовлетворительным и считает, что изначальной формой антропонима Ольга была Eliga (форма из некоего специфического, позже исчезнувшего «русско-варяжского» диалекта [Николаев, с. 24]). Вместе с тем есть и другой вариант древнего прочтения имени Ольга, связанный с упомянутой в саге об Олаве Трюгвассоне якобы женой Владимира Allogia (Aurlogia). По ряду предположений речь шла не о его жене, а о бабушке [Иловайский, с. 450; Джаксон, с. 19-20]. Однако форма Allogia еще дальше по звучанию от Helga, чем Ольга, что доказывает: скандинавам это последнее имя было чуждо [Иловайский, с. 450].
В этой связи нельзя не вспомнить, что аналог имени крестившейся в Константинополе «архонтиссы» - Елга - встречается на Балканах, в Болгарии, и исследователи затрудняются дать его точное происхождение: скандинавское ли, немецкое или славянское (от имени Елка с характерным для болгарских антропонимов переходом к>г) [Ковачев, с. 90]. Там же, в Болгарии, встречается и антропоним Алга, имеющий латинские корни. Его буквальное прочтение (от alga - «взморье» или «водоросль» [Petkova, p. 297]), при отсутствии параллелей в западно- и центральноевропейских именах латинского происхождения, однако, заставляет предположить, что речь идет о народной этимологии, позднейшем переосмыслении другого, подзабытого со временем латинского имени.